Что за высокомерие заставило меня подумать, что я когда-нибудь смогу присоединиться к их рядам? Я был выходцем с Запада, без связей: бедный провинциальный хирург из Плимута (но корнуэльской крови, как я напоминал всем, кто соглашался слушать), сорока четырех лет от роду (и, следовательно, давно миновал тот возраст, в котором большинство хирургов совершают свои первые путешествия), простой ассистент хирурга (и все же единственный хирург любого рода) на пятиразрядном шлюпе под командованием капитана-голландца. Капитан был добр, но его корабль был старым, команда уставшей, запасы провизии истощались,
а условия нашего рейса были крайне сомнительными.
Так вот как я намеревался продолжить свой путь?
Блестящие детали трепанационного бандажа лежали в укромных уголках на фиолетовом войлоке. Металлические детали были украшены гравировкой, ручки из черного дерева. Такое великолепное мастерство при таких грубых целях. Мои пальцы дрожали, когда я потянулся, чтобы извлечь детали, похожие на сверло.
Подавив приступ стыда, я достал табакерку и поспешно взял понюшку, чтобы успокоить нервы и прогнать последние следы кошмара. Это была привычка, которая становилась все более обыденной, особенно по мере того, как мы продвигались все дальше на север вдоль норвежского побережья. После отплытия из Бергена ситуация ухудшилась, и кошмар повторялся с нарастающей регулярностью. Я принимал все больше и больше нюхательного табака, чтобы справиться с его последствиями, но с меньшим успехом.
Эти кошмары не были похожи ни на что пережитое мной до того, как я ступил на «Деметру». В них я обнаруживал себя бредущим по едва освещенному каменному коридору, одетым в капюшон, маску или шлем, охваченный ужасным осознанием того, что я сам мертв, всего лишь неуклюжий труп с пустыми глазницами и ухмыляющейся челюстью. Я не мог определить причину этих мучений, кроме как предположить, что после долгих часов взаперти в своей каюте, в обществе одних только книг, зелий и хирургических инструментов, мой разум нездоровым
образом сосредоточился - на тонкой мембране, отделяющей живых от мертвых.
Моя единственная надежда заключалась в провале нашей экспедиции — или, лучше сказать, в том, что она прекратится. Возможно, мне было бы легче, если бы мы повернули домой, когда прочесывали бесконечные унылые мили норвежского побережья в поисках проблеска чего-то, в существование чего по-настоящему верил только один человек — и то не самый трезвый и надежный из нас, — а дни становились холоднее, море — суровее, лед — обильнее, запасы — мизернее, корабль все больше изнашивался, общий моральный дух ослабевал, и мрачный капитан-голландец все более откровенно сомневался в наших шансах. Я прекрасно понимал, что это была трусливая надежда.






