– Зачем вы убиваете людей, которые ничего вам не сделали?
Люк, которого будто застало врасплох прямое обращение, открыл рот, словно чтобы ответить, но тут же закрыл и нахмурился, перевел глаза от Веллмана на землю, затем на отца, который ответил за него.
– Потому что некоторые рождаются, чтобы умереть, док, – сказал тот и двинулся с места.
Веллман почувствовал прилив паники, его взгляд метался от Аарона к его отцу, не зная, кто представляет большую опасность.
– С-стойте на месте, – выдавил он.
Седой Папа надвигался, его странный плащряса задевал каблуки и поднимал пыль.
– Как думаешь, ты родился, чтобы умереть, док?
Тяжело дыша, Веллман медленно покачал головой.
– Никто не рождается, только чтобы умереть.
Папа улыбнулся. Теперь он был всего в трех мет рах, его прищуренные глаза улавливали золотое свечение из открытой двери и отвечали странным блеском из-под широких полей шляпы.
– Ты правда в это веришь?
– Да.
Наконец Папа замер на самом краю света фар, но стоял так близко, что если бы Веллман вытянул руку, коснулся бы его груди.
– Думаешь, я или мои мальчики родились, чтобы умереть?
Веллман задумался, но понял, что не может дать ответ, который напрашивался.
Вот именно, черт возьми. Все вы, сволочи, заслуживаете смерти за то, что сделали
. Но он лишь покачал головой.
– Нет. Наверное, нет.
– Тогда объясни, – сказал Папа, слегка приподняв подбородок на манер близорукого ювелира, оценивающего бриллиант. – Если ты вправду в это веришь… уважаешь жизнь и все дела… Объясни-ка, с чего нам тебя бояться, если ты не подумаешь стрелять?
Веллман открыл рот, чтобы велеть ему отодвинуться и заткнуться к черту, но слова умерли на языке, когда он увидел, как расширилась ухмылка Папы из-за чего-то справа, из-за чего-то в темноте за плечом доктора. Слишком поздно Веллман оглянулся и увидел позади одного из близнецов, показавшегося из непроницаемой тени у стены дома. Он успел заметить лишь невозможную маску крайнего отвращения на чумазом лице и тусклый блеск лезвия в его руке, прежде чем ребенок бросился вперед и погрузил нож в бедро доктора.
В ноге взорвалась боль. Когда ребенок выдернул нож, тот издал противный хлюпающий звук. Брызнула кровь, окрасив лицо мальчика, и Велл ман пошатнулся, зажимая свободной рукой рану. Он ударился спиной о стену дома, но устоял на ногах, хотя по нему прокатывались волны боли. Кровь продолжала бить фонтаном, хлеща между пальцами, и все, что он мог сказать, пока его покидали силы: «Ох». И все же он не выпустил пистолет из рук, чувствуя холод пота на спусковом крючке под пальцем. Хотя искушение повернуть ствол на себя и закончить все раз и навсегда было сильно как никогда, он знал, что в этом нет нужды.






