Встречались, мечтали о будущем, не тяготились отсутствием возможности набивать желудки гурманской едой, ценили общность интересов, обожали валяться на кровати и хохотать над дурацкими шутками, которыми раззвиздяйская башка Джордана вечно была полна.
Тогда он часто улыбался.
После — нет. Связался с оружием и начал все больше молчать, хмуриться. Полагал, что занялся «крутым» бизнесом, заматерел, но на деле скурвился, заржавел сердцем.
Прогнил
.
Чужая беда еще никому не приносила счастья, а оружие — это беда. Так считала она, но не он. И начались ссоры.
«Отвали, Лин… Не читай мне нотаций… Ты можешь просто помолчать, Лин?»
Дальше хуже.
«Где моя жратва? Не твое дело, почему задержался. И я устал… Дай мне поспать».
Отвали, отвали, отвали. Слишком много «отвали».
Незадолго до сегодняшнего дня Белинда уже знала, что они разойдутся. Они потеряли что-то важное — соединяющую их нить. Она не знала, какие именно слова прозвучат в конце и когда. Кто их скажет — он, она? Сказал он — жестокие, обидные, болезненные.
Интересно, а она красивая — его новая пассия? Большую ли квартиру он купил? В каком районе?
Мысли текли, и остановить их было невозможно. Темный потолок, занавешенный оконный проем, черный прямоугольник выключенного телевизора; несмотря на усталость, сон не шел — с новой силой заметались в голове страхи:
а если он уже обнаружил пропажу? Администратор выдаст ее, не задумываясь, — Джордан умеет быть обаятельным и убедительно врать. Баба в магазине тоже ее запомнила…
Давила стенами незнакомая и неуютная комната. Давило ощущение отеля — холодного чужого дома с рядом дверей и похожих друг на друга, как две капли воды, номеров. Здесь было противно жить — на данном этапе ей было бы противно жить везде…
—
Это внутри, Лин… Ты сама виновата. Ты сама совершила то, от чего теперь бежишь. Он все еще мог бы быть твоим, если бы ты больше молчала, чаще поддерживала его и улыбалась.
Но она не могла улыбаться: улыбаться означало наступать себе на горло всякий раз, когда хотелось сказать гадость. Нет, не гадость — правду. В последние недели Килли не улыбался тоже — только когда выпьет. А пил он все чаще — дорогое вино, коньяки, портвейны. Он почти что сделался алкоголиком, но она терпела, потому что пьяный он вдруг делался добрым и как будто снова любил ее.
—
Дура. Ты всегда была полной дурой — верила его лживым словам, но не верила собственному сердцу.
—
Заткнись.
—
Я-то заткнусь. Только ситуацию уже не исправить.
—
Тогда какого хрена меня теперь пилить?
— вопрошала она внутреннего ментора, постоянно изводившего ее упреками.
—
Если сейчас не пилить, ты так дурой и останешься…
—
Что ты пилишь? За что?
—
Потому что все могло быть иначе…
Могло… Могло… Могло. Белинду начинали душить слезы.
—
Ты сама виновата.
—
Уже слышала.






