Примерно через тринадцать лет вы покинули монастырь и три года скитались по Италии, спасаясь от инквизиции, объявившей вас еретиком. Затем вы преподавали в Женеве и во Франции, добрались до Парижа и пользовались там покровительством короля Генриха. Вы преподаете искусство памяти, которое многие считают чернокнижничеством, и страстно защищаете учение Коперника, объявившего Солнце, а не Землю центром Вселенной, хотя это учение и католики, и лютеране единодушно считают ересью.
Он глянул на меня, ожидая подтверждения, и я кивнул.
— Вам многое известно, — признал я.
Уолсингем снова улыбнулся.
— Вот уж это вовсе не магия, Бруно. В Падуе вы пробыли недолго, но там вы свели знакомство с английским придворным Филипом Сидни. Ну так вот — в скором времени он женится на моей дочери Фрэнсис.
— Более достойного зятя вы не могли бы найти. Буду счастлив встретиться с ним, — искренне ответил я.
Уолсингем кивнул.
— Любопытно все же, почему вы ушли из монастыря?
— Меня застукали, когда я читал Эразма в нужнике.
С минуту он молча взирал на меня, потом закинул голову и расхохотался. Такой густой, с хрипом, хохот мог бы быть у медведя, если бы медведь умел смеяться.
[6]
Добрый вечер, синьор Бруно, и добро пожаловать (ит.).
— У меня имелись и другие сочинения из списка запрещенных книг. Настоятель вызвал инквизитора, но я успел сбежать. За это меня отлучили. — Я прошелся взад и вперед, сложив руки за спиной и сам себе удивляясь: вот уж не думал, что буду вспоминать эти события в зеленом английском саду.
С каким-то непонятным выражением лица министр присмотрелся ко мне и покачал головой, словно я его озадачил.
— Интересный вы человек, Бруно. Вам пришлось бежать из Италии от обвинений в ереси, но в Женеве кальвинисты схватили вас и тоже отдали под суд за вашу веру.
Я поклонился, то ли соглашаясь, то ли не соглашаясь.
— В Женеве вышло недоразумение. Я убедился в том, что кальвинисты всего лишь подменили один набор тупых догм другим.
Вновь этот взгляд — как будто министр проникся восхищением к моей скромной персоне — и вновь медвежий смех.
— Вы, кажется, единственный, кто ухитрился восстановить против себя и папу, и кальвинистов. Исключительное достижение, доктор Бруно. Вот почему и я задаю вопрос: какой же вы веры?
Пауза. Он смотрит на меня с ожиданием, ободрением.
— Вам известно, что Риму я не друг. И готов заверить вас, что во всем буду предан ее величеству и рад буду оказать ей любые услуги, пока нахожусь на ее земле.
— Да-да, Бруно, это я знаю, но это не ответ на мой вопрос. Я спрашивал о вере. Кто вы в глубине души: папист или протестант?
Я медлил в смущении.
— Вы сами напомнили мне, что обе стороны нашли во мне изъян.






