Наше будущее правительство и наше священство может обратиться к Риму, а мы этого и не заметим! Королева гневается, и я уже сказал Лестеру, что действовать надо с большим усердием. — Министр сжал губы, давая понять: будь он во главе университета, жесткие меры были бы уже приняты. — Университет превратился в убежище для тех, кто читает и пишет мятежные книги. Большинство миссионеров, которых засылают к нам французские семинарии, прежде училось в Оксфорде. — Уолсингем чуть призадумался и заговорил мягче: — Да, Бруно, поезжайте в Оксфорд. Буду рад предоставить вам рекомендацию. Вы там увидите много интересного.
Он примолк, что-то обдумывая; кажется, его мысли приняли иное направление.
— Вы сказали, что готовы любым способом служить ее величеству. Вы говорили искренне?
— Подобные предложения не делают ради шутки, ваша милость.
— В казне ее величества имеются средства для оплаты людей, которые работают на меня, помогают защищать от врагов королеву и государство. Ее величество умеет быть благодарной, и способов для этого много: мы понимаем, насколько ценны для писателей покровительство и доброе мнение властей. Вы могли бы оказать королеве существенную услугу, Бруно, ведь, живя во французском посольстве, вы причастны множеству секретов. Все, что коснется вашего слуха относительно заговоров против ее величества или ее министров, любая мелочь о шотландской королеве и ее французских друзьях, письма, в которые вы могли бы заглянуть, все, что покажется вам относящимся к делу, любая малость, — все это было бы для нас бесценно.
Он смотрел мне прямо в лицо, вопросительно приподняв брови. Я колебался.
— Благодарю вашу милость за такое доверие…
— Конечно, у вас есть совесть и сомнения, — перебил он нетерпеливо. — Я бы потерял к вам уважение, если б вы сразу ответили согласием. Да, я прошу вас следить за теми, кто принял вас под свой кров, и любой честный человек призадумался бы, прежде чем согласиться на такую роль. Но помните, Бруно: всякий раз, когда совесть и долг тянут нас в разные стороны, следует выбирать то, что сулит большее благо. Вам нечего бояться, душе это не повредит.
— Не в том дело, ваша милость.
— А в чем? — удивился он. — Филип Сидни говорил мне, что вы — закоренелый враг Рима и с готовностью поможете тем, кто препятствует появлению инквизиции на нашем острове.
— Ваша милость, я враг Рима, но я враг всех тех, кто принуждает людей к своей вере и казнит их, едва они посмеют хоть в чем-то усомниться.
Я сказал и умолк; всесильный министр мерил меня взглядом.
— У нас здесь людей за веру не наказывают. Королева весьма красноречиво сказала об этом: она, мол, не желает прорубать окна, чтобы заглядывать в души людей. Нет такого намерения и у меня, Бруно.






