Дышал он тяжело и все никак не мог отдышаться. Потом взглянул на меня, и я увидел, как с лица Габриеля-Джерома сошла злость и осталась только глубокая усталость. Он потер намятое горло, повертел головой.
— Рано или поздно это должно было случиться, — еле слышно выговорил он. — Его бы уличили, а он заодно погубил бы и меня.
— Мы убили его! — всхлипнула София, отрывая заплаканное лицо от плеча своего возлюбленного. — Боже, Боже! Мы убили его! Бедный Томас был моим единственным другом. Простит ли нам Господь его кровь? — Она возвела глаза к небу, где между темных грозовых туч уже появились светлые полосы рассвета.
— Он убил трех человек, София, — хрипло напомнил ей Джером, все еще потирая ладонью горло. — Он бы и меня убил. Не забывай, мы ведем священную войну. Убить того, кто противится наступлению на земле Царства Божьего, — не преступление.
— Этому они вас учат в Реймсе? — полюбопытствовал я.
Спохватившись, я начал потихоньку двигаться к лестнице. Нож вновь был в руках у Джерома, и я чувствовал себя довольно-таки беспомощным. Лететь вслед за Томасом через парапет мне не улыбалось. Теперь, когда стало ясно, что София на стороне Джерома, наивно было бы надеяться, что иезуит отпустит меня живым.
— А София? — продолжал я. — Избавиться от нее по дороге во Францию — это убийство, или она тоже мешает наступлению царства Божьего?
Джером коротко расхохотался и тут же поморщился от боли в горле.
— Вы сами убедились, что мальчишка был психом. Стоило ему совершить первое убийство, и кровь ударила ему в голову. Он решил, что все кругом такие же маньяки, как и он сам. Он был безумен, безумие и погубило его.
Джером шагнул ко мне. Я попятился, но, обернувшись, увидел, что путь к лестнице прегражден двумя крепкими слугами в ливреях. Один из них, необыкновенно широкоплечий, был вдобавок на полголовы выше меня, так что, когда он схватил меня за руку и принялся заворачивать ее за спину, мое пострадавшее уже в этот день плечо как огнем вспыхнуло; я предпочел не сопротивляться. Было ясно, что живым мне не уйти; вся надежда оставалась только на милосердие иезуита — но до чего же слаба была эта надежда!
Глава 20
— Еще раз спрашиваю вас, Бруно: кому известно, что вы поехали сюда? — Джером кружил вокруг меня; в глазах нечеловеческая, поистине иезуитская выдержка.
— Никому, — сквозь стиснутые зубы отвечал я.
— Где бумаги, которые вы нашли в моей комнате? Те, которые Томас оставил для вас?
Я покачал головой.
— Я спрятал бумаги у себя в комнате. О них никто не знает.
Джером нахмурился.
— Он лжет, — сказал он, обращаясь к слугам. — Послушайте, времени у нас мало.






