Я обернулся к Сидни, надеясь на его поддержку, но тот все так же смотрел в окно. — Здесь вы можете говорить свободно, — поощрил меня Уолсингем, видя, что я медлю с ответом.
— Вы и правда считаете, что он покушался убить королеву? — отважился я.
Взгляд Уолсингема омрачился. Он сидел какое-то время молча, и мне припомнился наш первый разговор — о тяжком бремени ответственности, которая лежит на его плечах.
— Нет, не думаю, — ответил он наконец.
Сидни резко обернулся, присел на подоконник и с интересом прислушался.
[38]
В руки твои, Господи, предаю дух мой. (лат.).
— Булла Regnans in Excelsis — старый список, вряд ли Джером Джилберт привез его с собой. Да миссионеры и не берут с собой ничего, что могло бы их скомпрометировать. Таков приказ магистра ордена, и Джилберт не проявил бы подобной неосмотрительности. Возможно, копия принадлежала Эдмунду Аллену или кому-то еще из сочленов. Не имеет значения.
— А вы знаете, что двух преподавателей-католиков и того мальчишку из Линкольна он не убивал?
— Разумеется, знаю.
— В таком случае… В таком случае он был казнен за преступления, которых не совершал?
— Правительство ее величества никого не преследует за веру, — нетерпеливо ответил министр. — Такова официальная линия, и нам важно почаще напоминать об этом народу, чтоб не плодились мученики. Если люди поверят, что иезуиты готовы убивать ради своей веры, это будет весьма полезно нашему делу.
— Значит, опять пропаганда, — разочарованно выдохнул я.
— Война идет за умы. Нужно убедить людей в том, что они должны хранить верность короне. Это надежнее, это выгоднее, наконец. И не важно, какими методами мы пользуемся. Вы сами видели, Бруно. В тот момент, когда приговоренному отрубают голову, толпа орет в один голос: «Изменник! Изменник!» — это их забавляет. Но когда казнили этого Джилберта, все примолкли, вот о чем придется побеспокоиться Тайному совету. Что значит, если народ безмолвствует? Это значит, что зрители не одобрили расправу, она показалась им чересчур жестокой. Еще одна такая ошибка, и люди обернутся против нас. — Уолсингем покачал головой. — Сколько раз я настаивал: вешайте их, и пусть они умрут в петле, а не под пытками. Но нет, все возражали. Теперь-то совет поймет, что я был прав.
— Да, такая смерть чересчур жестока, — подхватил я.
Уолсингем, непредсказуемый человек, обрушился на меня:
— Чересчур жестока? А что они делали с протестантами? Сжигали, резали! Вы же сказали мне, что он хладнокровно убил того юношу, Томаса Аллена! Что он замышлял убийство девицы, хотя она беременна от него! Филип подтвердил, что Джилберт пытался убить и вас. Невинной овечкой его не назовешь, Бруно. Бросьте его жалеть.
— Пожалуй, так, — согласился я, опуская глаза.






