Поэтому в то время, как голос совести призывал его утешить мать, отереть с ее заплаканных глаз слезы, обнять ее, привести все снова в порядок, — противоположное, столь же сильное побуждение велело ему заставить ее страдать, обострить этот кризис, спровоцировать распад, расторжение тех ветхих уз, что еще соединяли их. Поэтому отец не стал утешать ее, плотно сжал губы, снял ботинки и принялся растирать ступни.
— В пивной, — ответил он.
— В «Собаке»?
— Да.
— Лжец! Лжец ты, Хорес! — воскликнула мать. О, как больно было слышать ее срывающийся голос, она никогда не выходила из себя! — Я ходила в «Собаку», тебя там не было!
Мать сидела, выпрямясь, в торце стола, по лицу струились слезы, в глазах мерцала бледным огнем смесь горя и ярости.
— Посидел там, потом пошел в другое место, — сказал отец. — Чего ты потащилась туда? Сегодня не суббота.
Мать не ответила, лишь смотрела на него, не утирая слез.
Отец пожал плечами, опустил взгляд и снова потер ступни.
— Я пошел из «Собаки» в «Граф Рочестер».
«Зачем он сказал это ей? — подумал я. — Как пойдет туда снова, зная, что она может явиться на поиски его?»
— Чего ты бегаешь за мной по пятам? — сердито спросил он. — Человеку уже и выпить после работы нельзя?
— Я не хочу так жить, — сказала мать, успокаиваясь после своей вспышки и утирая слезы передником. — Мне такая жизнь не по силам.
— Это не моя вина, — ответил отец, и некий голос в его голове произнес: нет, твоя.
— Нет, твоя, — сказала мать, став глашатаем его совести.
— Не моя! — выкрикнул он.
И я больше не смог этого выносить. Быстро прошлепал по лестнице, по коридору, босой, притворившись сонным. Мать повернулась ко мне, и вид ее заплаканного лица расстроил меня донельзя.
— Все в порядке, Паучок, — сказала она, несколько раз моргнула, устало поднялась из-за стола и привычно разгладила передник. — Мы с твоим отцом просто разговаривали.
— Вы разбудили меня, — сказал я, что-то в этом роде, точно не помню.
— Уже все в порядке, — повторила она, — теперь мы ложимся спать. — И взяла меня за руку; я был выше нее даже босиком. — Пошли, мой большой Паучок, обратно в постель.
И мы стали подниматься по лестнице. Отец еще минут десять посидел за кухонным столом, потом я услышал, как он выключил свет и поднялся наверх. Мать лежала без сна на их большой кровати, глядя в потолок; свет уличного фонаря проникал сквозь шторы, создавая наверху причудливую решетку с ромбовидными ячейками из света и тени. Отец разделся, лег на свою сторону, и оба они лежали в темноте, безмолвные и бессонные, больше часа.
Утром, когда отец встал, оделся и спустился вниз, мать жарила на кухне бекон. Она накрыла стол чистой белой скатертью и налила ему чаю.






