Лена пила вишневый Гараж из бутылки, запрятанной в бумажный пакет, а я смотрел на сонную артерию, пульсирующую и натягивающуюся, как струна контрабаса, всякий раз, когда Лена всхлипывала или улыбалась. Она решила, что я с ней заигрываю, поэтому так откровенно пялюсь. Это было понятно сразу по ее пьяному взгляду и полуоткрытому рту, как у даунши. Когда немного похолодало, мы быстро переместились в укромное место – в подъезд неподалеку. По дороге, она, между делом, несколько раз извинилась за все, что наговорила о Наде когда-то давно. Но для нее было уже слишком поздно.
Французского в нашем поцелуе не было нихрена, за исключением самого названия. Языки наши метили кто куда, так что мне удалось попробовать на вкус, наверно, все ее лицо целиком. Надо было видеть те движения, которые себе позволяла Лена, используя ободранный подоконник, как балетный станок. Так может вести себя только женщина, пребывающая в полном отчаянии. Пускай, на ней не было белья, и она была хороша, мне она казалась аппетитной лишь в том смысле, что я помирал с голоду и не мог дождаться момента, чтобы пробить ей горло зубами, которые буквально чесались в ожидании плоти. Я выпил стерву. До последней капли. Пускай я больно ожег язык о серебряную цепочку с крестиком у нее на шее, но оно того стоило. Ведь это, простите за пафос, было самое сладкое блюдо за всю мою жизнь – месть.
Склеп – это коммунальное пространство в пределах лютеранского кладбища в Лефортово – наверно, самого мертвого и богом забытого района столицы. Призрак, с отрубленными кистями рук – это Герман Майер, а склеп – его фамильная усыпальница. В начале прошлого века Майер служил настройщиком в музыкальном магазине Циммермана на Кузнецком мосту. По крайней мере, до тех пор, пока на фоне всеобщей германофобии, по Москве не прокатилась волна немецких погромов. В тот день Майер бросился спасать рояли, которые осатаневшие погромщики выбрасывали на улицу с четвертого этажа, и в наказание лишился обеих рук, отрубленных и, выброшенных следом за инструментами. Когда беспорядки утихли, выяснилось, что в магазине нет вакансии для калеки, поэтому, отчаявшись, той же осенью, Майер бросился в реку с Андреевского моста, и околел.
Все это мне рассказал Соло, ведь призраки не большие любители потрепаться. Больше всего на свете им нравится читать надписи на надгробиях и эпитафии. Герман мог часами бродить по кладбищу за этим занятием, и подолгу стоять возле собственной резиденции, раз за разом перечитывая на немецком «здесь покоятся члены славного дома Майеров, отдавшие жизни служению обществу». Но, даже прервавшись, его "славный" род, не оставил служения.






