Значит, смерти нет.
«Ребенок. Выкинула. Жалко, — задумалась Анна, поворачивая начавшую пузыриться шею. — Но и тут не все так просто. Он ведь кричал. Кричал как резаный без всякого резону. Так же нельзя!.. Но то, что это грех — бросать ребенков, — Анна попыталась нахмуриться, но за неимением бровей только вздохнула, — признаю. И грех этот я кровью искупаю! Своей! Хромые внидут первыми. Аминь». Анна облегченно выдохнула. С лица в духовку капнула кипящая щека.
Прошло около двух минут. Хотя и чувствуя жгучую боль, Анна старалась на нее не отвлекаться — вместо того она представляла пронзенного стрелами Себастьяна.
Вдруг у Анны зачесался нос. Руки болтались гирьками снаружи, нос уже исчез, но все равно продолжал чесаться — причем так сильно, как до того у Анны ничего в жизни не чесалось. Даже в детстве, когда не удавалось чихнуть. Она попыталась поскрести лицом стенку духовки, но стало только хуже. На стенке отпечаталось Аннино лицо.
«Незадача, — удивилась Анна. — Как же так? Если Бог есть, то отчего чешется нос?» Вдалеке каркнула ворона. Анна почувствовала на руках ребенка. Вдруг она похолодела: «Разве что Бога нет?.. Но этого не может быть! Не может быть, чтобы Бога — Бога! — не было. Не может же? Ведь нет?»
Запахло гарью. По перепонкам бил металл. В отражении перед собой Анна увидела кожаные, наспех слепленные друг с другом лоскутки. Заплывшие песчинки глаз дергались, постепенно покрываясь тонким слоем жира.
«Господи! Помоги! Господи, дай мне знак!»
Вновь зазвучала сирена, сквозняк прошел сквозь все ее тело. «Как же это? Как же это так? Где все? Где все?..» Но никого не было. Анна осталась одна. На улице загромыхал трамвай, в дверь кто-то постучался. Боль ударила в виски и сразу разлилась по голове. Гортань забулькала, язык отнялся, скулы лопнули. «Следовательно, Бога нет. Значит, надо выбираться», — твердо решила Анна.
Она убрала клокочущую голову из духовки, с криком побежала в ванную, но поскользнулась на разлитом супе и повалилась на пол. Лицо бурлящей лужей растеклось по ламинату. Анна уже не видела — за неимением глаз; Анна больше не слышала — уши заслонила кожа. Только каким-то чудом сохранился нюх. Пахло сразу всем: полевыми мелкими цветами, скошенной травой, ее ребенком — сыном, выхлопами газа, докторской колбасой, копченой колбасой и финским сервелатом, пахло деревьями, животными и ночью, пахло всем тем, чем пахнет в феврале и дальше — в марте, апреле, летом, ранней осенью и в Рождество. Пахло даже ламантинами в центральном зоопарке — не пахло только Богом. Бога Анна не чувствовала. Анна чувствовала холод.
Вдруг на ее пятку приземлилась крошечная снежинка — и сразу же растаяла.
«Снег. Не было снега…»
По ногам, рукам, по голове ее стали неслышно бить снежинки.






