Сочиненные ею рассказы и романы часто бывают так нехудожественны, неестественны и безвкусны, что, доведись написать такую штуку писателю с именем, он на долгое время испортил бы себе репутацию.
В рассказах жизни часто замечается какая-то спешная работа, непродуманность. К веселому водевилю, с пением и танцами, жизнь сплошь и рядом приклеивает совершенно неожиданный, трагический конец. К прекрасной трагедии гамлетовской души вдруг прицепит такую канканную развязку, что стыдно и больно делается за действующих лиц, осужденных разыгрывать такую безвкусицу.
Но та сказка жизни, о которой я узнала недавно, наивная по форме и символам, но трогательная и глубокая, рассказана ею с таким тонким художественным чувством, с такой простотой великого мастера, что, вероятно, не скоро она забудется.
Сказка эта – почти детская сказка, – так, повторяю, проста она по своим символам. Потому что какой же ребенок не знает, что голуби символизируют чистоту и невинность, тигр – кровожадность, лисица – хитрость и слон – величину и силу.
Смысл сказки – вечная трагедия великой человеческой души в ее стремлении к свободе.
Форма сказки – история слона Ямбо.
Жизнь не побоялась быть банальной. Она не выбрала героем рассказа какое-нибудь другое существо. Раз речь идет о большой, очень большой силе, она символом ее взяла слона. Именно для того, чтобы все было просто и ясно. Чтобы даже совсем маленькие дети поняли, в чем дело.
Начинается рассказ с того, как слон вдруг взбунтовался и не пожелал больше нести гнет неволи.
О его прошлой жизни, о его покорности нам ничего не известно. Это обыденно и для художественного рассказа не нужно.
Мы знаем только, что он, как каждое разумное существо, должен был приносить пользу, служить науке или искусству.
Он служил и науке, и искусству.
По воскресеньям подходила к его ограде толпа учеников городских школ. Мальчишки смотрели на слона. Слон на них.
– Слон! Млекопитающее. Вот, должно быть, много молока лопает!
– А долго слоны живут?
– Лет четыреста. Слон в пятьдесят лет еще грудной считается.
Вечером приходили пьяные мастеровые и тыкали в хобот окурками:
– Га-га-га! Сердится!
– А и большой! Что твой боров!
– В тыщу раз больше. Его лошадиным мясом питают. Оттого это так.
Так служил он науке.
Для служения искусству его выводили вечером на эстраду и заставляли становиться большими, неуклюжими, словно распухшими ногами на деревянный бочонок. При этом музыка играла вальс. Люди платили за это зрелище свои жалкие, нажитые трудом и обманом, деньги и радовались. Искусство облагораживает душу.
Так он служил искусству.






