ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Тэффи считала сборник «Ведьма», вышедший в 1936 году, самой удачной своей книгой. На его страницах оживают ведьмы и лешие, домовые и русалки, водяные и оборотни, а также другие персонажи древних славянских мифов, сказок, легенд, преданий, поверий и обычаев, услышанных писательницей в детстве, которое она провела в русской провинции. Рассказаны все эти истории с присущими Тэффи теплотой, душевностью, искренностью и юмором, а и без того выразительный язык, изысканность которого отмечали Бунин, Куприн и Мережковский, в «Ведьме» достигает своего пика. В данное издание вошли «Домовой», «Лешачиха», «Русалка», «Чудит» и другие рассказы из сборника «Ведьма», избранные рассказы из книги «Неживой зверь», а также другие истории.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Птица, конечно, ждать этого не станет, а услышав графское пение, сразу отправляется куда-нибудь, где поспокойнее, – ну да это значения не имело.

И вот поднял граф голову и залюбовался на дикого голубя, как тот кружится в золотом солнечном столбе.

– Словно Святой Дух. Иезусь Мария!

И не успел он договорить этих слов, как получил ужасающий толчок в спину, так что отлетел на несколько шагов, и в то же мгновение рухнуло за ним огромное дерево. Это камердинер спас его, а то быть бы ему раздавленным, как бедная его кривобокая панночка, старшая грабянка. А камердинер потом рассказывал, что, если бы граф не произнес имени Божьего, все равно бы его убило, и оттолкнуть бы его не успеть.

Опять зашептали:

– Лешачиха! Лешачиха!

Что за проклятый такой лес, что деревья людей убивают?

Графу ногу зашибло несильно, но испугался он ужасно. Белый стал, как бумага, весь дрожал и сам идти не мог. Тащил его камердинер на плечах, а там уже люди увидели, помогли.

Лешачиха, говорят, у окна стояла и видела, как его внесли, но навстречу не выбежала и только уже поздно ночью спустилась вниз и, тихо отворив дверь, вошла в комнату отца.

Что там было – никто не знает. Только так до утра они и пробыли вместе.

А утром послал граф с нарочным большое, тяжелое письмо молодой панночке Янине и при письме одну розу. И еще послал коляску в местечко за нотариусом, и долго они с нотариусом что-то писали; потом говорили, как будто он добрую часть имения отписал на управляющеву дочку. А Лешачиха все время в комнате была и от графа не отходила.

А на другое утро подали дорожную карету и бричку для вещей, и вышел старый граф с дочкой, с Лешачихой. И все заметили, что граф был белый как мел и голова у него тряслась. Лешачиха его под руку вела. А у самой у нее за одну ночь лицо ссохлось – только брови да усы.

Сели они оба в карету и уехали.

Кучер потом врал, будто граф всю дорогу молчал, а Лешачиха плакала. Ну да этому, конечно, никто не поверил. Разве может Лешачиха плакать? Даже смешно!

Поздней осенью по дороге на вокзал проезжали мы мимо графской усадьбы.

Парк стал прозрачным и холодным. Через голые сучья просвечивал дом с забеленными ослепшими окнами.

На веревке, протянутой между строгих колонн подъезда, висели какие-то шубы.

Островок посреди пруда, облезлый и мокрый, казалось, наполовину затонул.

Я искала глазами лебедя…

«Домашние»

Домового, конечно, всякий знает.

Домовой – нежить серьезная, справедливая, заведует всем домом, всеми семейными делами, а также конюшней. Скотный двор его почему-то не интересует. Этим, вероятно, и объясняется свободный доступ к чужому молоку любой ведьмы – коров домовой не бережет.

Это не значит, что ведьмы лезут прямо в коровник.