с усиками, что ли, прах его знает, и очень чисто, говорит, он завсегда одевается, и меня жалеет, но только же опять я, говорит, со всем с этим всё-таки не могу быть счастлива, потому что мне и этого дитя жаль. А теперь мы, говорит, с ним сюда приехали и стоим здесь на квартире у одного у его товарища, но я живу под большим опасением, чтобы мой муж не узнал, и мы скоро уедем, и я опять о дите страдать буду.
– Ну что же, мол, делать: если ты, презрев закон и религию, свой обряд изменила, то должна и пострадать.
А она начнёт плакать, и от одного дня раз от разу больше и жалостнее стала плакать, и мне жалобами докучает, и вдруг ни с того ни с сего стала всё мне деньги сулить. И наконец пришла последний раз прощаться и говорит:
– Послушай, Иван (она уже имя моё знала), послушай, – говорит, – что я тебе скажу: нынче, – говорит, –
он
сам сюда к нам придёт.
Я спрашиваю:
– Кто это такой?
Она отвечает:
– Ремонтёр.
Я говорю:
– Ну так что ж мне за причина?
А она повествует, что будто он сею ночью страсть как много денег в карты выиграл и сказал, что хочет ей в удовольствие мне тысячу рублей дать за то, чтобы я, то есть, ей её дочку отдал.
– Ну, уж вот этого, – говорю, – никогда не будет.
– Отчего же, Иван? отчего же? – пристаёт. – Неужто тебе меня и её не жаль, что мы в разлуке?
– Ну, мол, жаль или не жаль, а только я себя не продавал ни за большие деньги, ни за малые, и не продам, а потому все ремонтёровы тысячи пусть при нём остаются, а твоя дочка при мне.
Она плакать, а я говорю:
– Ты лучше не плачь, потому что мне всё равно.
Она говорит:
– Ты бессердечный, ты каменный.
А я отвечаю:
– Совсем, мол, я не каменный, а такой же как все, костяной да жильный, а я человек должностной и верный: взялся хранить дитя и берегу его.
Она убеждает, что ведь, посуди, говорит, и самому же дитяти у меня лучше будет!
– Опять-таки, – отвечаю, – это не моё дело.
– Неужто же, – вскрикивает она, – неужто же мне опять с дитём моим должно расставаться?
– А что же, – говорю, – если ты, презрев закон и религию…
Но только не договорил я этого, что хотел сказать, как вижу, к нам по степи лёгкий улан идёт. Тогда полковые ещё как должно ходили, с форсом, в настоящей военной форме, не то что как нынешние, вроде писарей. Идёт этот улан-ремонтёр, такой осанистый, руки в боки, а шинель широко наопашку несёт… силы в нём, может быть, и нисколько нет, а форсисто… Гляжу на этого гостя и думаю: «Вот бы мне отлично с ним со скуки поиграть». И решил, что чуть если он ко мне какое слово заговорит, я ему непременно как ни можно хуже согрублю, и авось, мол, мы с ним здесь, Бог даст, в своё удовольствие подерёмся.






