ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Классический нуарный детектив. Калифорния 50х годов. Уставший от жизни частный детектив расследует странный несчастный случай в маленьком лакированном городке и обнаруживает, что внешнее благополучие построено на темных старых тайнах. В тихом омуте Andrevictor Классический нуарный детектив. Калифорния 50х годов. Уставший от жизни частный детектив расследует странный несчастный случай в маленьком лакированном городке и обнаруживает, что внешнее благополучие построено на темных старых тайнах. В ТИХОМ ОМУТЕ Призраки Элм-стрит Вентилятор на потолке моего кабинета в Лос-Анджелесе вращался с ленивым, похожим на предсмертный хрип гулом. Он не охлаждал помещение, а лишь гонял по кругу пыль, запах дешевого виски и неудач. Мелькание его лопастей отмеряло время, которое текло медленнее, чем патока, и было таким же густым и липким. Я сидел за своим столом, потрескавшаяся клеенка на котором отсвечивала тусклым желтым светом настольной лампы — единственной, что я мог позволить себе включить до вечера. Передо мной лежал неоплаченный счет за аренду, папка с забытыми делами, которые никуда не вели, и мой Браунинг 9 мм 1935 года — старый, как смертный грех, и такой же вечный. Я разбирал и собирал его с закрытыми глазами, чтобы занять чем-то руки и не смотреть на пустой стул напротив. Я смотрел в окно. За грязным, покрытым тонкой сетью трещин стеклом Лос-Анджелес кипел и бурлил, жизнь била через край, шумная и безразличная. Но здесь, на втором этаже над прачечной «Счастливые пузыри», время, каз

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В тихом омуте

Andrevictor

Классический нуарный детектив. Калифорния 50х годов. Уставший от жизни частный детектив расследует странный несчастный случай в маленьком лакированном городке и обнаруживает, что внешнее благополучие построено на темных старых тайнах.

В ТИХОМ ОМУТЕ

Призраки Элм-стрит

Вентилятор на потолке моего кабинета в Лос-Анджелесе вращался с ленивым, похожим на предсмертный хрип гулом. Он не охлаждал помещение, а лишь гонял по кругу пыль, запах дешевого виски и неудач. Мелькание его лопастей отмеряло время, которое текло медленнее, чем патока, и было таким же густым и липким. Я сидел за своим столом, потрескавшаяся клеенка на котором отсвечивала тусклым желтым светом настольной лампы — единственной, что я мог позволить себе включить до вечера. Передо мной лежал неоплаченный счет за аренду, папка с забытыми делами, которые никуда не вели, и мой Браунинг 9 мм 1935 года — старый, как смертный грех, и такой же вечный. Я разбирал и собирал его с закрытыми глазами, чтобы занять чем-то руки и не смотреть на пустой стул напротив.

Я смотрел в окно. За грязным, покрытым тонкой сетью трещин стеклом Лос-Анджелес кипел и бурлил, жизнь била через край, шумная и безразличная. Но здесь, на втором этаже над прачечной «Счастливые пузыри», время, казалось, застряло в паутине и пыли, в квитанциях от коллекторов и в воспоминаниях, которые уже никому не были нужны. Я размышлял о закате. Не о том, что садился за холмы Санта-Моники, окрашивая небо в кроваво-багровые тона, а о своем собственном. Моя карьера, которая когда-то подавала надежды, скатилась к разводам неверных мужей и розыску сбежавших из дома дочерей. Я был живым архивом чужих секретов и разочарований, и груз их с каждым годом становился все тяжелее, отзываясь ноющей болью в спине по утрам и глухим стуком в висках после обеда.

Стук в дверь прозвучал как выстрел в этой гнетущей тишине. Негромкий, неуверенный, но настойчивый. Не похожий на стук разносчика или почтальона. Стук того, кто принес с собой проблемы. Я не ждал клиентов. Я редко их ждал.

— Войдите, — прокричал я, и мой голос скрипел, как несмазанная дверная петля, выдавая долгое молчание.

Дверь со скрипом открылась, впустив в комнату длинную полосу света из коридора. В проеме стояла женщина. Лет двадцати пяти, одетая скромно, но со вкусом — светлое платье из дешевого шифона, но идеально отглаженное, темный жакет, скывающий красивую фигуру, и маленькая шляпка-таблетка с черной вуалью, которая скрывала верхнюю часть лица, как будто она стыдилась собственных глаз. Но вуаль не могла скрыть опухшие, красные от слез веки, дрожь в тонких, без перчаток, руках и бледность кожи, проступающую сквозь слой недорогой пудры.

— Мистер Келлер? — ее голос был тихим, надтреснутым, словно она сорвала его на крике.