ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Много всего умеет хороший ведун: забить упыря и отогнать ауку, заговорить зубы и призвать дождь, приворожить любимого и попортить врагу все припасы. И если в роду накопились ошибки, болезни, беды и дурной нрав, да так много, что род совсем от них устал, ведун закурит свои травы, прошепчет особые слова, зажжёт перья и нарисует на животе невесты знаки свиной кровью. Тогда родится откупное дитя. Ведун примет его на руки, обойдёт все дома и скажет: забери себе отсюда дерзость, а отсюда заячью губу, забери здесь лень, а здесь пустоцветство, забери у неё слабые глаза, а у него жирный живот, забери, забери, забери. Потом ведун унесёт откупное дитя в лес, и никто не знает, что бывает с ним потом. А я расскажу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— На обед?!

— Ну такой, там земляничная полянка есть.

Может быть, грачу только и надо, чтобы я шагала бодрее. Если так, ему всё удалось, потому что иду я и вправду быстрее. И довольно скоро березняк заканчивается, я по пояс тону в залитых солнцем стеблях, а за ними — проплешина, полянка с низкой, будто скошенной травой. Только то не простая трава, а земляника.

Я падаю на колени, рву ягоды руками и какое-то время только и делаю, что жую. Грач пристраивается на пне в стороне, топчется там, чем-то шумит.

— Ну что, ты умеешь немножко думать?

Хочется съязвить, но в желудке лежит земляника, и от этого я становлюсь к нему более благосклонной. Оказывается, грач отыскал кусок голой земли, выровнял её и притоптал, а потом нарисовал клювом прямоугольники.

В нашей заимке скитом называли сруб, в котором жил старый полусумасшедший волхв. Как его имя по правде, никто не знал, и в заимке его прозвали Косоглазым. Косоглазый носил крапивную рубаху, следовал обетам безбрачия, строгого поста и усиленной молитвы и иногда прибредал в заимку, где сыпал бессвязными словами и просил хлеба.

Ограбить Косоглазого было бы стыдно, но хотя бы не очень страшно. Но то, что нарисовал грач, никак не могло быть скромным хозяйством одинокого волхва. Здесь было не меньше двух дюжин строений и забор с башенками.

— Большой какой, — зачарованно говорю я.

Грач гаркает, как будто я сказала что-то скабрезное и смешное.

— А это где такой? Я не слышала, чтобы в наших местах были такие скиты. Это мы к болотам ушли? Или куда?

— Куда надо, туда и ушли.

— А заимка отсюда в которой стороне?

— Тебе какая разница, — ворчит грач.

И я сдаюсь. И выслушиваю всё то, что мне нужно будет наврать (страшно сказать, но я никогда-никогда не говорила даже за месяц не говорила столько лжи, сколько здесь нужно сказать за несколько минут!). Потом грач долго вычерчивает на своём плане линии и заставляет меня выучить наизусть: большой прямоугольный дом за воротами — это трапезная, там меня на ночь оставят на чердачке. Из трапезной есть ход на кухню, а оттуда в жилое подполье, но мне туда не надо. Мне надо из кухни выйти в птичий двор, его пройти насквозь и дойти до высокой круглой башни. Она обведена трижды кольцами: синим, белым и жёлтым, и все три нужно перепрыгнуть так, чтобы не коснуться линий. Башню запирают, но ключ держат за бочкой с дождевой водой. Потом по лестнице вниз два пролёта, там и будет благодать. Берёшь её и несёшь вот сюда, здесь и встретимся!

Я слушаю и дурею, а грач сидит довольный и важный.

— А обратно как? — жалобно спрашиваю. — По ночи, с кувшином, и ворота же…

— Станешь невидимой, да и всё. Это войти так нельзя, а выйти-то можно.