У нас на всю заимку их было всего три, серебряных, каждое с ладошку размером. Одно купил староста, другое принесла в приданом невеста, а третье оставил при мне ведун, когда наказал чесать волосы и научил матушку, что над ними шептать. А это зеркало в дюжину раз больше.
Я заглядываю в него — и, зажав рот ладонями, отшатываюсь.
Зеркало молчит. Нечисть из него не лезет, никто не бежит через весь двор с мечом наперевес. Тихо и темно, только клубятся тени.
Я заглядываю ещё раз, а внутри отражается всё то же: низкая пухлая девица, такая страшная, что на неё смотреть больно. У девицы толстый красный нос, налитый, как слива, и жидкие светлые волосы, коса от силы в палец толщиной. Глаза косят, щёки впалые, зато подбородков сразу четыре штуки, жирных и уродливых. Под губой огромная бородовка, из которой торчит курчавый чёрный волос. Под рубашкой у девицы дряблое пузо и сгорбленные плечи, ногти на руках жёлтые и скрюченные, а одна нога у неё короче другой.
Я потрясённо поднимаю руки к лицу, и девица в зеркале повторяет мой жест. Мои ладони маленькие, мозолистые, под ногтями грязь, — обычные руки, как у всех. А у девицы на всю левую руку красное пятно рожи, бугристое и шелушащееся.
— Забери рожу из моего тела! — шепчет голос дедушки Мака.
Я озираюсь испуганно, а другой голос, девичий и высокий, смеётся:
— Забери мой голос визгливый, чтобы мужу я пела сладко и нежно…
Это говорит моя сестрица, и я зову тихонько:
— Марька?
— Забери мою неловкость, — гудит в темноте голосом брата.
— Забери жирное брюхо…
— Забери глаз косой и невидящий…
— Забери клятую бородавку!
Я обнимаю себя руками, и девица в зеркале обнимает себя тоже. Рыжие кудри лезут мне в лицо, а её худая коса кажется сальной и мерзкой, будто крысиный хвост. Это что же, я вижу здесь всё, что забрала?
От этого дурно и хочется кричать.
Не так и страшно, если у тебя визгливый голос. Можно привыкнуть, говорить потише и помягче, не голосить, набравшись. Даже если мужу петь и не станешь, ему танцевать можно, гладить мягкими ладонями любимые плечи, смотреть лукаво, рубаху сбросить — и чтобы пышные волосы рассыпались по высокой груди.
Не так плоха бородавка; мало ли у людей бородавок, всякое бывает. Волосину можно подстричь, привыкнуть, считать своей милой особенностью. Если улыбка добрая, а лицо румяное, легко забыть о бородавке.
Да даже рожа — рожу у ведуна заговорить можно. А что и как заговаривать, если ты вся целиком состоишь из всего дурного и поганого?
И какая же я настоящая — та, чьи рыжие кудри чесали русалки, или вот эта?
— Нет, — шепчу я, — нет!
Там же не только некрасивое, — там ещё жучки, худая крыша, пьянство, лиходейство и богохульство.






