Ее новый гоночный велосипед был защищен несколькими замками, его старичок с блошиного рынка выглядел таким хлипким, что ни один велосипедный вор не стал бы марать о него руки. Скорее мусорщики случайно заберут его с собой.
– В таком случае ты мог бы открыть Андре свою тайну. Эффект был бы одинаковым.
– И это говорит мне мужчина, который скрывал от мамы, что вообще-то терпеть не может «Роллинг стоунз».
Его отец тяжело вздохнул. Грубоватый от кашля курильщика голос приобрел театральные нотки:
– Да, и поверь мне, я горько за это поплатился. Дома, в машине месяцами играли одни и те же песни. Мне даже на концерт пришлось идти. Завывания Мика Джаггера в Вальдбюне преследуют меня до сих пор, даже после смерти твоей чудесной матери, и вызывают ночные кошмары, – пошутил он. – Единственное, что помогло мне как-то пережить этого клоуна с толстыми губами, – это когда Ютта расстегнула мне молнию и…
– Папа!
–…и я смог снять куртку. А ты что подумал, мой мальчик? У тебя действительно больная фантазия. – Раскатистый смех отца прогремел в телефоне, как раньше в больничных коридорах. Другие завхозы, наверное, сердились из-за сломанных замков, дверей шкафов, оторванных небрежными пациентами, или засоренных туалетов. Курт Берг по прозвищу Куртик, наоборот, мог увидеть во всех проблемах, для устранения которых его вызывали, забавную сторону. Так было в больнице на острове Рюген и позже, после переезда в Берлин, в травматологической клинике в районе Марцан. Причем склонность Куртика шутить по любому поводу часто ставила мать Милана в более чем неловкое положение. Легендарным было его замечание на похоронах собственного тестя. Тот долго проработал санитаром в отделении кардиологии и пожелал для собственного погребения урну в виде сердца, на что Куртик не удержался и сказал: «Хорошо, что тесть не работал в гинекологии».
Милан съехал с тротуара на проезжую часть и остановился на выделенной для велосипедистов полосе прямо перед светофором на углу Франклин- и Хельмхольтцштрассе.
– Тебе потребовалось двенадцать месяцев, чтобы признаться ей.
– Вообще-то твоя мать застукала меня, когда я на автомате выключил кухонное радио, услышав этого горлопана. Я думал, она еще не вернулась из магазина. Как же она разозлилась, когда я рассказал ей всю правду. Для нее это было равнозначно измене с ее лучшей подругой.
– Ха, если бы ты сказал маме правду на первом свидании…
– То я никогда бы не заполучил твою мать. Ютта ни за что не стала бы встречаться с фанатом Битлов. Но в твоем случае речь идет не о таких банальных вещах, как «Битлз» или ссора, Милан. Речь идет о тебе, мой мальчик. О твоей жизни. О том, что тяготит тебя больше всего на свете.
– В том-то и дело. Это делает мою изначальную ложь еще хуже.






