Былая служба в Союзе вынуждала меня многие недели проводить в горячем Казахстане, где летом не редкость и сорок градусов в тени, и когда подходило отпускное время, уже не хотелось и думать о каких – нибудь черноморских пляжах – нет, я отправлялся в прохладную Прибалтику, в любую из трёх республик. Были и другие причины обращения в эту сторону, но не о них нынче речь.
В одной из трёх столиц меня встречали так: «Неужели ты потратишь целый месяц впустую? Возьми – ка лучше переводы», – и нагружали папкой подстрочников. Её хватало как раз на весь отпуск.
По мне, так лучше было бы переводить рифмованные стихи, это интересней и легче, нежели возиться с верлибрами, но, увы, последние как раз и составляли основную массу местной продукции, что я, в первое время наивно не углубляясь в предмет, объяснял особенностями языка – пока не столкнулся там с поэтом, который и рифмовал отменно, и строго выдерживал размеры (здесь я не называю его имени – не из конспирации, а потому, что и ниже не стану оглашать имён, имея задачу не исследовать отдельные сочинения или оценивать таланты, а – разобраться в тенденции). Мы переводили друг друга, и лёгкость нашего совпадения он объяснял совсем просто: «Вы – педант, и я – педант», а я, сегодня должный снова задуматься об упомянутом пристрастии к верлибрам, мало – помалу пришёл к новому объяснению. Эта, вторая, модель проста, но отражает взгляды многих. «Сил-лабо – тоническое стихосложение присуще русской поэзии? – считали эти многие прибалты. – Но мы не хотим, чтобы у нас было, как у русских». И если на Западе преобладал верлибр, то они и захотели, и стали писать, «как на Западе». Тогда «русское» и «советское» были для них синонимами.
Можно понять их (да я и понимал), а можно найти в такой переориентации националистический перебор, но суть видится совсем в другом: верлибр, кажется мне, в западных литературах выбран не из – за особенностей национальной психологии, не вследствие исторических событий и т. п. (хотя и то, и другое, и какое – нибудь третье, разумеется, сыграли свою роль), а попросту из – за отсутствия под рукой нужного художественного инструмента. Французы, например, скованы фиксированным ударением на последнем слоге – и как им, например, перевести «Я помню чудное мгновенье…», сохранив музыкальность этой строки? Или даже «Во поле берёзонька стояла… «? И так далее, и так далее. Досадные ограничения можно найти и в других языках. Недаром Набоков, в детстве заговоривший на английском чуть ли не раньше, чем на русском, не стал переводить на свой почти родной английский «Евгения Онегина» рифмованными стихами, а чтобы не потерять ничего пушкинского, ограничился прозаическим переводом с обширнейшими комментариями.






