ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кто из нас не хотел бы проснуться в своём детстве, сохранив память взрослого? Чтобы исправить главную ошибку жизни — ту, после которой всё покатилось под откос? Михаил Петелин получил эту возможность. Вернее, эта возможность получила его — без спроса, без инструкции, без гарантий возврата. Теперь он прыгает, как портновская игла, между прошлым и настоящим, пытаясь заштопать прорехи собственной судьбы. Детские обиды, школьные драки, первая любовь — всё можно переиграть. Вопрос только: а нужно ли? И что из этого — та самая главная ошибка? Каждый поворот нити — это петля. А петли имеют свойство затягиваться.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но если первый скупо осуждал порывистые и нелогичные с его точки зрения действия, то второй был больше занят стратегическим планированием. И был в очередной раз прав. Стоя на пепелище можно, конечно, с тоской вспоминать былое. Погрустить, поплакать даже, пеплом обсыпаться, скорбя об ушедшем времени, утраченных людях и чувствах. С наслаждением пожалеть себя любимого. Можно. Но зачем?

В такие моменты, как я читал, видел в кино и сериалах, люди очень часто слетали с катушек и устраивали такие штуки, последствия которых потом уставали разгребать. В который раз вспомнились те беседы в ночном марийском лесу под перепляс лепестков вечного пламени. С их простой, местами грубоватой, но неоспоримой мудростью. Плохо? Бывает. Готов лечь и помереть, жалея себя? Нет? Уже хорошо. Тогда вставай и иди. Хотя бы до первого дерева, до первой попавшейся волчьей лёжки, где можно будет хоть на листочке, хоть в голове нарисовать сперва ближайшую тактику, которая исключит варианты «лечь и помереть». А потом, отдышавшись, поставить новую цель. И пойти к ней. Сперва медленно, тяжко переставляя ноги по пояс в снегу. А потом уже и бегом, рысцой-намётом, когда станет понятно, что цель верная и дорожка к ней та самая, нужная, прямая, по которой идти и Бог, и люди помогают. А в первую очередь, и что важнее всего остального, сам себе не мешаешь.

Опустилось водительское стекло большого пикапа. Из него вылетели и звякнули о камни дорожки, что вела к чужому дому, золотые Ролексы. Подарок чужого человека. Они всё равно остановились почему-то. Время встало. Здесь и сейчас. Показав до отвращения наглядно, что здесь и сейчас делать больше совершенно нечего. Забулькал могучий движок, и здоровенная тёмно-синяя баржа отчалила, увозя меня. Улица Освобождения наконец-то освободила меня. Или я её.

Звук двигателя как-то всегда успокаивал, умиротворял. Есть что-то магическое, сакральное в этих штуках: стрелка датчика топлива на максимуме, уверенный рокот здоровенной чугунины под капотом. И всё это наверняка имело бы простые объяснения, вроде: «полный бак значит, что ехать можно будет долго» и «надёжность мотора значит, что до капиталки ему ещё работать и работать». Но логика всегда убивает магию. И мне проще было думать о том, что машина эта была как-то чудесным образом мне и беспроблемным транспортом, и верным другом. И памятью об отце.

Движок басил уверенно, спинка сиденья прижималась к спине, когда две с половиной тонны железа «выстреливали» со светофора со скоростью «восемь секунд до сотни». Казалось, что и в самом деле старый друг обнимает за плечи и бубнит: «да забей, Миха, нормально всё будет, прорвёмся!». У меня был такой друг, Кирюха. Со школы. Здоровенный, надёжный, лучший. Не прорвался сквозь девяностые.

Рому оставил на парковке у офиса.