ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кто из нас не хотел бы проснуться в своём детстве, сохранив память взрослого? Чтобы исправить главную ошибку жизни — ту, после которой всё покатилось под откос? Михаил Петелин получил эту возможность. Вернее, эта возможность получила его — без спроса, без инструкции, без гарантий возврата. Теперь он прыгает, как портновская игла, между прошлым и настоящим, пытаясь заштопать прорехи собственной судьбы. Детские обиды, школьные драки, первая любовь — всё можно переиграть. Вопрос только: а нужно ли? И что из этого — та самая главная ошибка? Каждый поворот нити — это петля. А петли имеют свойство затягиваться.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Тон, каким это было произнесено, чем-то зацепил. Но чем, я понять не смог.

Под ногами будто бы опять появилась тень. Ну, или просто зрение как-то перестроилось, привыкло к темноте, пока копался и разбирался с узлами и петлями. Не обращая внимания на это, не оглядываясь в поисках ангелов со свечками за спиной, я приналёг, наклонившись вперёд. Не забыв предварительно сложить остаток паракорда, старую верёвку и недолопатку. Да, хозяйственный. Да, можно было и бросить. Но если можно было не бросать — я не бросал.

В горку тянулось с напрягом, но вполне посильно. Когда одолел подъём, стало легче. Шёл размеренно, не давая полозьям застревать и «прилипать» к снегу. Отец так учил: «тянешь что-то зимой — лучше медленнее, но постоянно. Каждое усилие, требуемое для того, чтобы стронуть остановившиеся саночки, крадёт силы. А сколько их понадобится и когда — поди знай, штопанный рукав». Потом, кажется, у Джека Лондона читал что-то подобное. Удивился ещё, помню. Казалось бы — где мы, а где Клондайк с Аляской? А физика и народная мудрая хитрость везде работают одинаково.

— Куда едем? — тоном прожжённого таксиста поинтересовался я.

— По левую руку пятый дом, туда рули, — отозвались сани. Странно, но ни пол, ни возраст по этому голосу определить пока так и не выходило.

Следы валенок и полозьев означенный маршрут подтверждали. Правда, как я ухитрялся их различать — не было идей. Наверное, тот самый обман зрения. Ну не архангел же за плечами?

Снег перед калиткой был расчищен. И уложен в сугробы, высотой больше, чем забор из стандартного штакетника. Такие площадки перед домами в моём детстве называли палисадниками. В него, в палисадник, я и вкатил саночки, подтягивая тросы так, чтобы не своротить ни калитку, ни напряжённо замершую фигуру на вязанках хвороста. И только сейчас вспомнил про лютые сказки тех полоумных немцев, братьев Гримм, которые совершенно точно нельзя было по моему мнению давать читать детям. Как, впрочем, и наши, русские народные, где постоянно кто-то кого-то жрал, расчленял или норовил сварить в кипятке. Хотя, наверное, так нас готовили к суровой правде бытия наши далёкие предки.

— У крылечка останови, — не то попросил, не то повелел голос. Я послушался. Куда б я делся?

— Благодарю, мил человек, за подмогу. Домой-то доберусь теперь уж. А ты как ночевать будешь? — интереса в вопросе не было. Как и привычной ни к чему не обязывающей вежливости. Было что-то другое, но что именно — понять снова не вышло. Наверное, то самое, что зацепилось в мозгу в прошлый раз.

— Хотел лом или монтажку спросить. Замок сверну, печку растоплю, к утру согреюсь, — спокойно ответил я, глядя за тем, как осторожно, помогая себе батожком-костыликом, спускалась фигура с воза.

— Вам, городским, лишь бы ломать, — сварливо отозвалась она.