ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Непревзойденный классик сатиры с непростой судьбой -так можно охарактеризовать Михаила Салтыкова-Щедрина. Выращенный в строгости и даже жестокости, писатель не ополчился на мир, но научился видеть людские слабости и пороки, «вскрывать» наболевшие вопросы своего времени. Работа в душных канцеляриях дала ему богатый материал для осмысления. Однако сам он прекрасно понимал, что его сатирические произведения не смогут изменить окружающую действительность времен заката Российской империи… Истинная слава пришла к нему уже после смерти. Масштаб творчества, его самобытность, яркость, оригинальность не остались без внимания в советское время. Сейчас Салтыков-Щедрин находится на пьедестале наряду с другими классиками отечественной прозы! В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Воображение работает, самолюбие страждет, зависть кипит в сердце, и вот совершаются те великие подвиги ума и воли человеческой, которым так искренно дивится покорная гению толпа. Что нужды, что подготовительные работы к ним смочены слезами и кровавым потом; что нужды, что не одно, быть может, проклятие сорвалось с уст труженика, что горьки были его искания, горьки нужды, горьки обманутые надежды: он жил в это время, он ощущал себя человеком, хотя и страдал…

Слабоумный и праздный

Слабоумный и праздный человек! ты праздность и вялость своего сердца принял за любовь к человеку, и с этими данными хочешь найти добро окрест себя! Пойми же наконец, что любовь милосердна и снисходительна, что она все прощает, все врачует, все очищает! Проникнись этою деятельною, разумною любовью, постигни, что в самом искаженном человеческом образе просвечивает подобие божие – и тогда, только тогда получишь ты право проникнуть в сокровенные глубины его души!

Михайло Трофимыч

Михайло Трофимыч все-таки хороший человек, а вот изволите ли видеть, ваше благородие, не умею я как это объясниться вам, а есть в нем что-то неладное. Словно вот как у нас баба робенка не доносит: такой слабый да хилый ходит, точно он в половину только живой, а другой-то половиной уж мертвый. Живого матерьялу они, сударь, не понимают! им все бы вот за книжкой, али еще пуще за разговорцем: это ихнее поле; а как дойдет дело до того, чтоб пеньки считать, – у него, вишь, и ноженьки заболели. Примется-то он бойко, и рвет, и мечет, а потом, смотришь, ан и поприутих, да так-то приутих, что все и бросил; все только и говорит об том, что, мол, как это его, с такими-то способностями, да грязь таскать запрягли; это, дескать, дело чернорабочих, становых, что ли, а его дело сидеть там, высоко, да только колеса всей этой механики подмазывать. А того и не догадается, что коли все такую мысль в голове держать будут, – ведь почем знать! может, и все когда-нибудь образованные будут! – так кому же пеньки-то считать?

– То есть… ваше

– То есть… ваше благородие желаете знать, каков я таков человек есть? – сказал он, спотыкаясь на каждом слове, – что ж, для нас объясниться дело не мудреное… не прынц же я, потому как и одеяния для того приличного не имею, а лучше сказать, просто-напросто, я исключенный из духовного звания причетник, сиречь овца заблудшая… вот я каков человек есть!

Губернские очерки

Воспользовавшись одною

Воспользовавшись одною из народных переписей, он всех крестьян перечислил в дворовые. Затем отобрал у них избы, скот и землю, выстроил обок с усадьбой просторную казарму и поселил в ней новоиспеченных дворовых. Все это совершилось исподтишка и так внезапно, что никто и не ахнул.