ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вечная молодость для большинства не более чем недостижимая и прекрасная мечта. Но для Мириам Блейлок бессмертие – вечное проклятие, ибо оно связано со страхом перед одиночеством и неутолимой жаждой крови, имя которой – Голод. Уитли Стрибер Голод Посвящается М. А. Человек приходит, возделывает землю и ложится в нее, И умирает лебедь, долгие лета прожив. Лишь одного меня жестокое бессмертье Гложет... Алфред Теннисон. Тифон Ужасную нам радугу однажды небеса явили. Мы, досконально изучив живой Плетенье ткани, поместили Ее в обыденного скучный каталог. Джон Китс. Ламия Пролог Джон Блейлок еще раз бросил взгляд на часы. Три часа утра – пора в путь. В этом маленьком городке Лонг-Айленда тишина стояла такая, что на слух можно было воспринять даже мерцание света в конце окаймленной деревьями улицы, где горел одинокий фонарь. Джон опустил часы обратно в карман и, мягко ступая, вышел из своего укрытия в кустах. И замер на мгновение, наслаждаясь ночной прохладой, а улица была так дивно безлюдна, так хороша-. «Цель» его жила в середине квартала. Джон привычно сосредоточился и направил всю свою умственную энергию к черному силуэту дома, выискивая там хоть какие-то признаки жизни. Для Вагнеров Кей просто исчезнет. Через месяц она станет всего лишь строчкой в статистическом отчете – обыкновенный подросток, тысячи таких каждый год покидают свои семьи. Тем более что Кей имела веские основания для побега – ее исключили из Эмерсонской высшей школы, а через несколько дней она и ее приятель Томми должны предстать перед судом по обвинению в хранении кокаина. Сегодня ночью оба они исчезнут. О ее приятеле должна позаботиться Мириам. Он шел по улице: тихий, незаметный в своем черном спортивном костюме. Мириам... Он хотел ее сейчас, как всегда хотел в такие моменты. Их связывала давняя любовь – любовь, ставшая такой привычной и удобной. Две минуты четвертого. Луна зашла. Один только фонарь свет

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

– Мне пришлось воспользоваться хлороформом, чтобы усыпить собаку.

Изогнувшись, Мириам поцеловала его в щеку, затем взяла за руку. Она всегда очень тонко чувствовала его; одной этой фразы ей было достаточно, чтобы понять его состояние, представить все трудности, которые ему пришлось преодолеть.

– Рано или поздно им все равно придется умереть. Я уверена, ты вел себя очень осторожно. Должно быть, она так и не поняла, что с ней происходит.

– Я допустил ошибку. Мне следовало предвидеть это. Странно, что я не почувствовал собаку. Тревожно как-то.

Но он не сказал ей всей правды. Было и еще одно ощущение, странное, и он помнил его.

Он устал.

Он никогда не чувствовал такого.

– Идеальной смерти не бывает. Страдание всегда ей сопутствует.

Да, это так. Но даже по прошествии множества лет он так и не полюбил причинять страдания. Хотя это и не должно тяготить его – что за дело ему до

их

страданий? Насыщение – вот единственное, о чем стоит думать. Тело наполняется новой энергией, новой жизнью.

А усталость... Это пройдет. Просто девушка вывела его из равновесия. Выбросить это из головы. Он повернулся к окну.

Восхитительная ночь предстала его взору. Он всегда воспринимал мрак, как некое откровение – как будто попадаешь в иной мир, где царит безмятежное спокойствие, где стирается граница между добром и злом и где – он чувствовал – ему даруется прошение за все жестокости обыденной жизни. Эти мысли принесли ему желанное чувство освобождения от ответственности за содеянное зло.

Огоньки человеческих жилищ приближались и терялись вдали. Джон испытывал огромную любовь к этому миру. Он даже позволил себе некоторое удовлетворение, когда подумал об убийстве, лишний раз отметив, сколь счастлив он в своей жизни.

Глаза его медленно закрылись – а он и не заметил, – и в шум мотора вплелись голоса из прошлого – далекого прошлого.

Джон тут же ослабил захват и прижал ухо к ее мягкой груди, прислушиваясь к последним биениям сердца.

Отлично. Она именно в том состоянии, в каком и нужно, – на грани жизни и смерти.

Теперь препятствий для него больше не существовало. Наконец он мог расслабиться и дать волю своим истинным чувствам, не скрывая более грубой правды – своего голода. Он набросился на нее, даже не слыша собственного возбужденного крика, – и она взорвалась внутри него новой жизнью. Сознание его прояснилось, мысли обрели кристальную ясность, как будто он жарким днем бросился в восхитительно прохладную воду. Исчезла угрожающая боль в мышцах. Его слух, его зрение заполнились сверхъестественно яркими впечатлениями.

Он парил в высотах наслаждения. Как всегда в такие моменты, ему вспомнился яркий образ Мириам. Он смаковал вкус ее губ, в сердце трелью звучал ее смех. Его тянуло к ее холодной плоти, и любовь росла в нем вместе с желанием.