ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Шестой роман семитомной эпопеи М. Пруста (1871 – 1922) «В поисках утраченного времени». Марсель Пруст Беглянка (В поисках утраченного времени – 6) «Мадмуазель Альбертина уехала!» Насколько страда­ние психологически сильнее, чем сама психология! Только что, осмысливая свое душевное состояние, я думал, что разлука без последнего свидания – это как раз то, о чем я мечтаю, я сопоставлял небольшие удовольствия, какие доставляла мне Альбертина, с богатой палитрой влечений, которым она препятствовала, и сознание, что она живет у меня, мое угнетенное состояние дало им возможность вы­двинуться в моей душе на первый план, но при первом же известии об ее отъезде они не выдержали соперничества – мгновенно улетучились, я переломился, я пришел к выво­ду, что не хочу больше ее видеть, что я ее разлюбил. Но слова: «Мадмуазель Альбертина уехала» причинили мне жгучую боль, я чувствовал, что мне с ней не справиться, я должен был прекратить ее; испытывая такую же неж­ность к самому себе, какую испытывала моя мать к уми­рающей бабушке, я шептал себе слова утешения, какими успокаивают любимое существо: «Потерпи минутку – мы найдем тебе лекарство; не волнуйся – мы тебе поможем». Я смутно догадывался, что если прежде я относился к отъезду Альбертины безразлично, что он был мне далее при­ятен, то лишь потому, что я в него не верил; когда же это произошло, инстинкт самосохранения стал искать простей­шего болеутоляющего средства для моей открытой раны: «Это все пустяки, я мигом ее верну. Я все взвешу, но в любом случае вечером она будет здесь. Значит, и волно­ваться нечего». «Все это пустяки», – так я сказал не толь­ко себе, но и постарался, скрывая свои мучения, убедить в этом Франсуазу: даже когда я любил Альбертину безум­ной любовью, я все-таки заботился о том, чтобы моя лю­бовь казалась другим счастливой, взаимной, особенно – Франсуазе, не жаловавшей Альбертину и сомневавшейся в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Успо­коив себя тем, что Альбертина здесь, я остановился на мысли, что отъезд подготовлен мной, а день еще не назна­чен, то есть существует как бы в несуществующем време­ни; у меня создалось неверное представление об отъезде Альбертины, как у людей, воображающих, будто они не боятся смерти, когда они думают о смерти, будучи здоро­выми, и, в сущности, вводящих тяжелую мысль в доброе здоровье, ухудшающееся по мере приближения смерти. Мысль о добровольном отъезде Альбертины могла бы уже тысячу раз вырисоваться перед моим умственным взором ясно и отчетливо, но вот чего я уж никак не мог себе представить: как ее отъезд отразится на мне, что я вос­приму его как необыкновенное, страшное, непознавае­мое, совершенно новое зло. Если б я предвидел ее отъезд, я был бы способен думать о нем беспрестанно в течение нескольких лет, и при сопоставлении оказалось бы, что мои мысли не имеют между собой ничего общего не толь­ко по силе, но и по сходству с тем невообразимым адом, краешек двери которого приотворила Франсуаза, возве­стив: «Мадмуазель Альбертина уехала». Чтобы представить себе незнакомую ситуацию, воображение пользует­ся знакомыми элементами и именно потому не представ­ляет ее себе. Но на чувственные ощущения, даже в фи­зическом смысле этого понятия, ложится подлинный и долго неизглаживающийся, подобно впечатлению от мол­нийного зигзага, отпечаток нового впечатления. И я все не решался сказать себе, что, если б я предвидел отъезд Альбертины, я, вероятно, был бы не способен предста­вить себе весь его ужас и предотвратить его; даже если бы Альбертина объявила мне, что уезжает, я бы угрожал ей, умолял бы ее. Мне расхотелось бы ехать в Венецию. Так было со мной гораздо раньше в Комбре: мне хотелось познакомиться с герцогиней Германтской, но вот насту­пал час, когда я мечтал только об одном: чтобы ко мне в комнату пришла мама. Все тревоги, испытанные мной с детства, по зову новой тоски поспешили усилить ее, сплавиться в однородную массу, от которой мне стано­вилось душно.