Алехандро Руссович, один из близких Гомбровичу в этот период людей, рассказывал: «Я познакомился с ним однажды вечером зимой 1946 года. Никогда раньше со мной не случалось ничего подобного: встретиться с тем, чего я больше всего хотел, – с истиной, воплощенной в демонической натуре, с жестокостью, с освобождающим цинизмом, со свежестью, здоровьем, непреклонным интеллектом. Деспотичный, инфантильный, манерный, спонтанный, он был неведомым живым символом человеческой свободы. Пародией на самого себя, созидающей себя и других каждым жестом, словом, взглядом, беспокойным, насмешливым, неуловимым, неумолимым…»
У него ничего не получалось. Он растерялся. Осматривал теперь только подножие скалы. Было тихо. Наконец он выпрямился.
– Это здесь.
Люлюся защебетала: «Что здесь, пан Леон, что здесь?»
Заискивала.
Он стоял, спокойно и скромно:
– Какое совпадение… Случайность, единственная, можно сказать, в своем роде! Я запонку искал – и вижу, что эта скала… Я здесь уже был… Ведь я здесь двадцать три года назад… Здесь!
Внезапно он задумался, будто по команде, и это длилось и длилось. Фонарь погас. Размышления длились. Никто их не нарушал, только через несколько минут мягко, заботливо отозвалась Люлюся: «Что с вами случилось, пан Леон?» – «Ничего», – так он ответил.
Я заметил, что Кубышки не было. Осталась в доме? А если это она повесила Людвика? Нонсенс. Он сам повесился. Почему? Еще никто не знает. Что будет, когда они узнают?
Воробей.
Палочка.
Кот.
Людвик.
Было трудно, почти непосильно осознавать, что происходящее сейчас, здесь, совершается соотносительно с тем тогда, там, в 30 километрах. И я был зол на Леона, что он играл первую скрипку, а все (не исключая меня) превратились в его… зрителей… мы существовали только для того, чтобы смотреть…
Он пробормотал невнятно:
– Я здесь. С одной…
Снова несколько немых, тихих минут, эти долгие минуты истекали свинством и становились уликой, ведь если никто ничего не говорил, это означало, что мы здесь только для того, чтобы он при нас уладил… это свое… частное… интимное… со своим и за своим… Мы ждали, когда это кончится. Время шло.
Неожиданно он осветил фонарем свое лицо. Пенсне, лысину, губы, все. Закрытые глаза. Блудник. Мученик.
И вот он сказал:
– Других зрелищ не будет.
И погасил фонарь. Темнота меня ошеломила, стало темней, чем можно было предполагать, будто туча опустилась над нами. Он был почти невидим под скалой. Что он там делал? Должно быть, занимался своими мерзостями, подогревал себя воспоминаниями о той давней девке, одной-единственной, изнемогал, потел, трудился, праздновал свинство свое.






