ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Прожженный альфонс, обвиняемый в убийстве трех богатых дам, затевает рискованную игру с молодой женщиной – тюремным психологом… И впервые в жизни встречает достойную противницу, которая превращается из жертвы в охотника… Кристин Айхель Обман Человеческой душой можно управлять лишь тогда, когда познаешь, понимаешь и очень тактично презираешь поверженного. Шандор Марай Иногда в послеобеденные часы с приближением заката они, полностью расслабившись, молчали – чуточку смущенные от неопытности в проявлениях чувств и потому обессилевшие. Вот тогда я по-настоящему ощущал симпатию к ним. Разглядывал пушок на руках, загустевшие частички туши, падавшие с ресниц на щеки… Потом многие плакали. Знаете, мне никогда не понять, почему это так у женщин, почему они после этого рыдают. Со мной ничего похожего не случалось, и я никогда не слышал, чтобы такое происходило с каким-нибудь другим мужчиной. А женщины, даже если больше не шелохнутся, их глаза все равно наполняются слезами, медленно и незаметно, подобно тому, как растет облако, пока от него не оторвется первая капля, за которой устремляются другие. Он абсолютно бесшумный, этот плач, словно речь идет о простом обмене веществ, непроизвольном выделении жидкости. И вот она лежит, вытянувшись, взирая на меня через матовое стекло своих слез. В этом нет и намека на беззаботность и заносчивость – просто сплошное тягостное рыдание. Я подносил ликер и шоколадные конфеты в постель или засовывал себе за ухо розу и целовал большие пальцы на ноге, пока моя дама не начинала улыбаться, и эта улыбка, клянусь вам, была очаровательной, так как в ней присутствовала печаль, и каждая понимала, что все это получено взаймы, как бы подарок на срок или даже вовсе не подарок. Все они отдавали себе отчет, что влезли в долги от счастья и что придется отдавать эти долги в течение всей короткой жизни, которую еще суждено прожить, которую я им еще оставил. И з

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Поэтому очень важно поговорить с вами сегодня же. В таком случае вам не повезло, мы все буквально через несколько минут уезжаем. В гостинице останется только мадемуазель Дживенч, она улетает послеобеденным рейсом. Если вас это устроит, мне кажется, она могла бы уделить вам пару минут. Я немедленно переговорю с ней и все объясню. Вы могли бы встретиться с ней позже. Дело в том, что она никогда не завтракает до десяти часов утра. После этого он бросил: «До скорой встречи» и пожелал всяческих удач. На том все и кончилось.

Когда по прошествии всех тех лет, после того невразумительного лепета по телефону, после канувших в Лету дней и ночей я, смущенный и потерявший дар речи, снова встречался с ним два или три раза в год, он казался мне чуть меньше ростом, чем прежде, а может, наоборот. Что они с тобой сделали, подумалось мне, но я его больше не видел, просто нафантазировал и представить себе не могу, как все сложится, будет ли мне от этого тяжелее или легче на душе, я понятия не имею, я еще только взвешиваю для себя…

Я снова увижу его, причем именно тогда, когда менее всего буду к этому готов. Я ждал, готовился, но тщетно. Наверное, это дурацкая случайность. Чей-то взгляд скользнет по моему лицу как острая бритва, один поворот головы – и я уже бездыханный, не успев осознать суть происшедшего; из памяти улетучится все, что я себе нафантазировал; другими словами, мои фантазии перекроют сам факт встречи. По-видимому, я даже не смогу правильно воспринять смысл повторной встречи и растеряюсь, как трясущийся студент на экзамене, но не успею досчитать до трех, как все это закончится. Таков будет итог.

Скорее всего я никогда больше с ним не встречусь и тем не менее до последнего момента стану ждать, поддерживать в себе уверенность в том, что вдруг он предстанет передо мной и меня коснется его взгляд.

– Вначале я увидел лишь чемодан, а потом незнакомца, приближавшегося к моему приятелю. Я вскрикнул, но от меня потребовали замолчать. Моего приятеля заставили снять маску. Я даже не знал, как он выглядит изнутри. Какие-то проволоки и шарниры, деревяшки и войлок, совсем отсутствовали кожа и оболочка, только бутафорские внутренности, ужасающие потроха. Незнакомец занялся этим всерьез. Орудия дьявола: всякие струбцины, долота и прочий колющий инструмент. И мой приятель, который пел для меня – теперь он вскрикнул, как и я. Это было жалобное глиссандо, которое я слышал разве что у кошек, – бесконечные заунывные звуки, похожие на душераздирающий стон. Между тем день уже клонился к вечеру, и, когда незнакомец завершил свое дело, выжав максимум возможного из моего приятеля, мне снова было позволено приблизиться к нему.