А как же боги, последнее прибежище потерянных душ?
Боги превратили его жизнь в посмешище, вылепили из него человека, быть которым долее он не в силах. Но сейчас, когда конец уже близок, даже ярость в нем утихла.
— Олимпийцы отреклись от меня.
Кратос подходит к самому обрыву, гравий из-под сандалий с шуршанием катится вниз. Между ним и острыми прибрежными скалами Эгейского моря лишь призрачная сеть грязных облаков, кружащих двумя стадиями ниже.
Сеть? Он качает головой: скорей уж саван.
Он сделал больше, чем мог бы сделать любой смертный. Он совершал подвиги, которые не под силу самим богам. Но ничто не изымет из памяти давнюю боль — от нее не скрыться. Страдание тела и помрачение ума, принесенные ею, стали ему единственными спутниками.
— Кончено, никакой надежды.
В этом мире ее не осталось, однако в пределах грозного царства Аид течет река Лета. Говорят, один глоток ее темной воды стирает память о прожитом, обрекает дух на вечные скитания без имени, без дома… без прошлого.
Мечта о забвении толкает Кратоса на последний, роковой шаг, он падает, разрывая собой облака. Прибрежные скалы вмиг вырастают и обретают четкость, словно взмывая навстречу, чтобы разбить вдребезги его жизнь.
Удар — и все, чем он был, что сделал и что сделали с ним, — все исчезает в одной сокрушительной вспышке мрака.
Перед зеркалом из полированной бронзы в полном боевом облачении стояла богиня Афина. Внимательно наблюдая за собственным отражением, она вложила в лук стрелу и медленно натянула тетиву, затем чуть приподняла правый локоть — малейшее искажение угла, и стрела пролетит мимо цели. Как и подобает богине-воительнице, Афина стремилась к совершенству во всем. Она натянула лук еще туже, чувствуя приятное напряжение в мышцах. Это обостряло чувства, открывало ей не только самое себя, но и все, что происходило вокруг. Полуоборот, контрольный взгляд в зеркало, небольшая корректировка позы — и Афина прицелилась в середину широкого гобелена на дальней стене, изображавшего падение Трои. Выскользнув из пальцев, стрела с безукоризненной точностью поразила вытканную фигуру Париса.
«Тоже мне герой!» — подумалось Афине.
Хорошо, что она выбрала не его. Риск был слишком велик, ведь, когда ее брат Арес вышел из повиновения, судьба Олимпа повисла на волоске. Интересно, а Кратос испытывал эти внезапные сомнения прямо перед тем, как стрела вырывалась из его лука? Колебался ли он? Афину вдруг охватила тревога: а ну как все интриги впустую и он только делал вид, что больше не служит Аресу?
Легкое дуновение заставило богиню обернуться. Золотой лук вновь застонал от натуги. Но затем Афина медленно опустила оружие.
На ее ложе, прямо на пурпурном покрывале, без тени стыда развалился полуобнаженный юноша удивительной красоты.






