ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В сборник «Страх» (книга первая) включены произведения всемирно известных отечественных и зарубежных писателей, объединенные темой страха: Эдгара По, Оскара Уайльда, Франца Кафки, Владимира Набокова, Леонида Андреева, Евгения Замятина, Михаила Булгакова и других. С Т Р А Х «Страшный» рассказ русских и зарубежных писателей От составителя Этот сборник — своеобразная «антология страха». Включенные в него рассказы отечественных и зарубежных писателей с мировой славой отражают всевозможные проявления страха — одного из наиболее сильных человеческих чувств, предопределяющим образом влияющего на жизнь и судьбу человека. Страх перед прошлым и возмездием за совершенное преступление или измену. Мистический страх перед неведомым или сверхъестественным. Страх, внушаемый снами, призраками, домовыми. Комический, мнимый или напрасный страх. Страх за свою жизнь и за чужую. Страх перед недугом, порочной страстью или смертью. Страх утратить разум. Страх преследуемого человека — невинной жертвы неправедного режима. Губительна власть страха, но и безмерны способности человека преодолеть его. И, наконец, — извечна притягательность страха. Кто из нас не любит с детства страшные истории? Эдгар Аллан По Сердце — обличитель Перевод с английского В. А. Неделина. Ну, да! Я нервен, нервен ужасно — дальше уж некуда; всегда был и остаюсь таким; но откуда вы взяли, что я — сумасшедший? Болезнь лишь обострила мою восприимчивость, а не нарушила, не притупила ее. Особенно же изощрился мой слух. Я слышал все сущее в небесах и в недрах. Я слышал многое в преисподней. Какой же я сумасшедший? Вот послушайте только! да заметьте, как здраво и гладко поведу я свой рассказ. Затрудняюсь определить, как этот замысел пришел мне на ум; но, как только возник, мне не стало от него покоя ни днем, ни ночью. Сам старик тут был ни при чем. Никакого взрыва ненависти не было и в помине. Я любил старика. Он мне ничем не д

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Гроб этот внутри обили мягкой теплой прокладкой; крышка той же конструкции, что и наружная дверь склепа, была снабжена пружинным механизмом, так что стоило лишь чуть шевельнуться в гробу — и вы оказывались на свободе. Кроме того, под сводом склепа был подвешен большой колокол, веревку от которого, по моим указаниям, должны были, пропустив сквозь отверстие в гробу, привязать мне к руке. Но, увы! разве убережешься от того, что на роду написано? Как ни хитри, а раз уж преждевременное погребение предопределено судьбой, то его и не миновать!

Однажды я снова, как бывало уже не раз, вернулся из небытия, и сознание робко, неверно начало возвращаться ко мне. Медленно, с мучительной неторопливостью занималась в душе унылая, мглистая денница прозрения. Сонная одурь. Тупая, гнетущая апатия. Равнодушие, безнадежность, немощность. Затем появился звон в ушах, а несколько погодя началось покалывание и пощипывание в конечностях, потом наступил блаженный покой; казалось, он длится вечность, но вместе с тем уже чувствовался прилив сил, уже можно было попытаться собраться с мыслями; затем, после нового короткого провала в небытие, сознание проясняется. Наконец, вздрогнули веки, и сразу же словно током ударило, и меня охватил ужас, смертельный и безотчетный, от которого вся кровь прилила к сердцу. И вот появляются первые связные мысли. Начинает оживать и память. И вот что-то словно припоминается, сначала едва-едва, а затем уже настолько ясно, что я отдаю себе отчет в собственном состоянии. И представляю себе, что это — пробуждение не просто от сна. Я вспоминаю, что был приступ каталепсии. И тут же, словно яростный, океанский прилив, мой содрогнувшийся разум настигает и захлестывает сознание все той же жуткой опасности, все та же роковая, всеподчиняющая мысль.

И, весь во власти этого наваждения, я замер недвижно. А почему? Я не решался шелохнуться. Я боялся убедиться, что на этот раз предназначенное мне все-таки сбылось, но в глубине души уже знал, что так оно и есть — свершилось. Отчаяние, подобного которому никакое иное бедствие не может вызвать, — только отчаяние дало мне наконец решимость поднять отяжелевшие веки. Я открыл глаза. Было темно… тьма-тьмущая. Я чувствовал, что приступ прошел. Я знал, что перелом в ходе болезни давно наступил. Я понимал, что зрение восстановлено, но не видел ни зги — одна только тьма, непроглядность и беспросветность вечной ночи.

Я крикнул было, но губы и присохший к гортани язык судорожно силились издать крик, а голоса не было; легкие сдавило, словно на грудь мне взвалили целую гору, я задыхался, каждый глоток воздуха стоил таких усилий, что сердце заходилось.

Приоткрыв рот, когда попытался закричать, я убедился, что челюсть у меня подвязана, как у покойника.