И какое им дело, есть ли ум под нумерованной фуражкой и сердце под толстой шинелью? – Грушницкий опять перешел на излюбленный пафос, который всегда отдавал у него мелодрамой самого низкопробного пошиба. В уездных городах он бы блистал на сцене, стяжая восторги и влюбленность провинциалок, но Печорина от речей такого рода попросту коробило. Он невольно поморщился и с усмешкой проговорил:
– Бедная шинель! Как она мешает тебе жить. А кто это так услужливо подает им стакан?
– Это Раевич! – брезгливо ответил Грушницкий. – Московский франт, игрок и бретер.
Григорий Александрович обежал ловкого господина цепким взглядом, отметив окладистую бороду в народном стиле, стриженные в кружок волосы, крупную золотую цепь, извивавшуюся по голубому жилету, и толстую трость с набалдашником в виде черного полированного шара. Печорин решил, что человек этот из тех, которые стараются производить на окружающих благоприятное впечатление, зная, что о них могут ходить нелестные слухи. Однако ж по всему видно было, что господин, подавший стакан Лиговским, опасен: хищник, прикинувшийся травоядным. «Волк в овечьей шкуре», – подумалось Григорию Александровичу.
Тем временем дамы отошли от колодца и снова поравнялись с молодыми людьми. Грушницкий успел с помощью своего костыля принять драматическую позу. Маленькая княжна бросила на него долгий любопытный взгляд. Должно быть, и она была не чужда обаяния «Чайльд-Гарольда» или «Гяура».
– Эта княжна Мэри прехорошенькая, – сказал Григорий Александрович, когда дамы прошли дальше и не могли его слышать. – У нее бархатные глаза. Они так мягки, будто гладят тебя… А зубы у нее белые? Это очень важно! Жаль, что она не улыбнулась.
– Ты говоришь о хорошенькой женщине, как об английской лошади! – возмутился Грушницкий.
– Что ж поделать, если эти товары часто выбирают по схожим принципам? – усмехнулся Григорий Александрович, после чего повернулся и пошел прочь. Грушницкий наскучил ему своей фальшивостью и напыщенностью. К людям подобного рода Печорин всегда испытывал презрение, смешанное с жалостью. Да и как еще относиться к человеку, которому недостает смелости и силы быть самим собой?
Во взгляде, которым провожал его Грушницкий, вначале появилось изумление, сменившееся обидой, а потом, спустя пару секунд, – злобой. Если бы Печорин в тот момент обернулся и увидел его… Но он шел вперед, довольный, что избавился от общества старинного знакомого.
Через полчаса, когда стало совсем жарко, Григорий Александрович решил вернуться домой и, проходя мимо кисло-серного источника, остановился у крытой галереи, чтобы отдохнуть в тени. Открывавшийся отсюда пейзаж казался ему подчеркнуто-радужным, чересчур живописным, чтобы быть настоящим.






