разведен, проживаю… вернее, проживал или буду проживать, не знаю, как точнее, в Москве, на проспекте Вернадского
- Это где?
- Это примерно деревни Никулино и Тропарево, 6 километров или, если вам привычнее, верст, на юго-запад от Воробьевых гор.
- Так далеко?
- Да, громадный город вырос. 15 миллионов человек, метрополитен на 250 станций, небоскребы в сотню этажей…
- Небоскребы?
- Высотные здания, обычно в деловых центрах крупных городов, где крайне дорогая земля.
- Голова кругом… - неожиданно признался Зубатов.
- У меня, надо сказать, тоже. Позволю предложить, давайте подумаем о более привычном, о бытовых вещах - еде, ночлеге, одежде и так далее. А поговорить о чудесах будущего, я полагаю, у нас будет уйма времени.
К счастью, он мне поверил.
Месяцы после первого разговора с Зубатовым прошли в движухе, когда одно дело цеплялось за другое и все нужно было сразу, при этом нельзя было светить связи с полицией. Спал я по 4-5 часов в день и местные сказали бы, что я ношусь как оглашенный, но по меркам моего времени это мало отличалось от вполне регулярных авралов в нашей фирме - клиентура случалась капризная и “вводные” поступали в самые неожиданные моменты. Впрочем, на таких вот ситуациях мы здорово наловчились и в организационном, и в расчетном плане.
Устраивать жизнь пришлось с нуля - с поиска жилья и заказа самой обычной одежды, поскольку у меня как-то не вышло прихватить с собой чемодан-другой шмоток. Для начала выяснилось, что тут в качестве нижнего белья юзают кальсоны. С завязками, мать их. И крахмальные воротнички, в которых чувствуешь себя псом в ошейнике. И что крой одежды резко непривычен, не говоря уж о том, что деловой костюм из шерсти тут принято носить даже в жару. Как тут служивые выживают летом в своих суконных мундирах - вообще не понимаю.
Первое время я сидел практически взаперти на одной из конспиративных квартир, учил немецкий и учился писать заново - да-да, это оказалось очень непросто, после стольких-то лет набора и правки любых текстов на компе. Тут о такой роскоши не приходилось и мечтать, нужно было снова нарабатывать почерк, да еще и не ронять чернильные кляксы со стального пера, да еще вовремя вспоминать про те самые фиты и яти - каждая написанная мною страница отнимала поначалу несколько часов. Хорошо хоть в раннем детстве на почте в бабушкином городке еще водились перьевые ручки, которыми я пытался рисовать на бланках - ну или писать под бабушкиным руководством, пока мы ждали вызовы в кабину междугороднего телефона. Со старым правописанием было хуже, тут приходилось больше читать, нарабатывая автоматизм и привыкая к стилю.






