ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Роберт Ирвин Говард вошел в историю прежде всего как основоположник жанра «героическое фэнтези», однако его перу с равным успехом поддавалось все: фантастика, приключения, вестерны, Роберт Ирвин Говард Мифы Ктулху Иллюстрации Виталия Ильина Перевод: Григорий Шокин, Геннадий Корчагин, Мария Семенова © Оформление: ООО «Феникс», 2023 © Иллюстрации: Ильин В., 2023 © Перевод: Шокин Г., Корчагин Г., Семенова М. © Комментарии: Шокин Г. © В оформлении обложки и титула использованы рисунки В. Ильина, а также И. Иванова и иллюстрации по лицензии Случай в Вильферском лесу Солнце село. На лес надвигались огромные тени. В странном полумраке позднего летнего дня я увидел, как тропинка впереди скользнула среди могучих деревьев и исчезла. Я вздрогнул и испуганно оглянулся через плечо. В милях позади осталась ближайшая деревня, в милях впереди уже ждала следующая. Я оглядывался налево и направо, когда шел вперед, а потом оборачивался назад. И вдруг я замер, положив ладонь на рукоять рапиры, — хрустнувшая ветка сообщила о приближении какого-то мелкого зверя. Или животное было крупным ? Но путь вел вперед, и я пошел по нему, потому что, по правде говоря, мне больше нечего было делать. Вышагивая, я думал: «Не узнав наверняка, кто это шел, я так и буду от собственной тени шарахаться. Разве в этом лесу есть что-то еще, кроме смиренных рыскающих тварей божьих — оленей и родичей их? Что за глупые легенды у этих деревенских жителей!» Так я и шел, и сумерки перешли в ночь. Замерцали звезды, листья деревьев шелестели под слабым ветерком. И тут я остановился, выхватив клинок, ибо впереди, за поворотом тропинки, кто-то пел . Слов я не мог разобрать, но акцент был странным, почти варварским. Я отошел за большое дерево, и холодный пот покрыл мой лоб. Потом в поле зрения появился загадочный певец — высокий, худой человек, смутно различимый в полумраке. Я пожал плечами. Двуногих я не

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Дока Блейна трясло, как будто он был новичком в такого рода делах.

— Можешь ли ты утверждать, что он мертв? — спросил он.

— Вам виднее, — отозвался я. — Но даже самый полный осел сказал бы, что перед нами труп.

— Он ДОЛЖЕН БЫТЬ трупом, — голос дока был неестественно напряжен. — Уже явно наступило

rigor mortis

[15]. Но послушай его сердце!

Я повиновался — и невольно вскрикнул. Тело уже остыло и было каким-то влажным на ощупь, но в мертвой груди все так же равномерно бухало таинственное это сердце, словно динамо-машина в заброшенном доме. Кровь больше не текла по венам, а сердце все билось, и билось, и билось, как будто отстукивая пульс Вечности.

— Живая сущность в мертвом теле, — прошептал док Блейн, повторяя слова убитого; лицо его покрылось холодным потом. — Что может быть противнее природе? Знаешь, я собираюсь сдержать обещание, которое дал ему. Возьму на себя такую ответственность, — все это слишком чудовищно, чтобы просто проигнорировать.

Нашими хирургическими инструментами были нож для разделки мяса и слесарная ножовка. Звезды с небес взирали безмятежно на густые тени дубрав и на мертвеца, лежащего в саду. А внутри старинного дома в неярком свете масляной лампы двигались причудливые тени, дрожа и кривляясь, прячась по углам; тускло поблескивала кровь на полу и скамье, где покоилась залитая красным фигура. Единственными звуками в ночи были скрежет пилы по кости да уханье невидимой во тьме совы.

Док Блейн просунул окровавленную руку в сделанный им разрез и извлек наружу красный пульсирующий объект, попавший в полосу света от лампы. Он с криком отпрянул, вещь выскользнула из его пальцев и шлепнулась на стол. Я тоже невольно вскрикнул, ибо Это упало не с мягким чавкающим шлепком, какой издает брошенный кусок мяса, но с глухим инфернальным стуком ударилось о двухдюймовые доски. Движимый необъяснимым побуждением, я наклонился и осторожно поднял сердце старого Гарфилда. Ощущение было как от чего-то хрупкого, неподатливого, вроде стали или камня, но более округлого и эластичного, чем они. По размерам и форме это была копия человеческого сердца, только несколько более плавных очертаний. Красно-розовая поверхность блестела в свете лампы почище любого рубина. Оно продолжало биться, мощно вибрировать в моей ладони, гоня вверх по руке волны энергии и заставляя мое собственное сердце стучать в унисон. Это была какая-то космическая сила, выходящая за пределы моего понимания и заключенная в объекте, внешне напоминающем человеческое сердце.

Меня даже посетила мысль, что это — своеобразное динамо жизни, куда более близкое к бессмертию, чем подверженное разрушению человеческое тело, овеществление вселенского секрета, более удивительного, чем мифический фонтан, разыскиваемый Понсе де Леоном.