ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Человек из другого века уже носит имя Николая II, но корона ещё не делает его хозяином империи. Он знает, чем в мае 1896 года обернётся народное гулянье на Ходынском поле, и пытается Государь поневоле. Коронация. Глава 1 Поле Первым я развернул чертёж, он выделялся на фоне остальных бумаг своей массивностью. Бумага не желала лежать плоско и заворачивалась с углов; я придавил её с одной стороны чернильницей, с другой — вчерашней коронационной папкой. От окна тянуло холодом на руки. С ночи шёл мелкий снег, и площадь под ним лежала белая и нетронутая. Поле на нём выглядело прекрасно. Ровный четырёхугольник в квадратную версту, по левому краю ряд будок, вычерченных одинаковыми шестиугольниками, посередине павильон с флагом, ниже театры, качели и столбы для иллюминации. Через всю бумагу шла жирная линия с подписью «места для народа». Линия была проведена по линейке. Внизу стояли две подписи и слово «предварительно». — Илларион Иванович, — сказал я, — где здесь овраг? Граф Воронцов-Дашков подошёл к столу и внимательно посмотрел на чертёж. Ему было под шестьдесят. Он служил министром двора четырнадцатый год, короновал моего отца, хоронил его в ноябре и с тех пор ни разу не сказал мне ни одного слова, которого нельзя было бы повторить при свидетелях. — Овраг не вычерчен, ваше величество. — А он есть? — Есть. Вдоль всего дальнего края. От него до места, где мы полагаем ставить будки, я думаю, аршин десять, может, и менее. — Какой ширины? — Не могу сказать точно. Широкий. Его вырыли не нарочно, там при выставке восемьдесят второго года шла железная дорога, дорогу потом разобрали, а насыпь размыло, и оттуда же брали песок. — Глубина? — В человеческий рост. Местами более. Я взял карандаш и провёл по чертежу вторую линию — от руки, криво, вдоль верхнего края, рядом с линейной линией мест для народа. Между двумя линиями оставалась полоска в полвершка. — Вот это и есть весь мой вопр

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

«Работы, отложенные до апреля, будут делаться наспех. Наспех ставленная будка, наспех крытый барак и наспех подведённая вода опаснее всякой неровности поля. Задержка сама рождает опасность и рождает её вернее того, чего ваше величество опасается».

Потом шёл прецедент, и прецедент был короток: гулянье при государе Александре Александровиче прошло благополучно, порядок известен, люди те же, обычай тот же.

И в конце — вопрос, ради которого писалось всё остальное.

«Благоволите указать, на каком основании остановлено дело, состоящее в моей ответственности, и кому в Москве надлежит впредь относиться по сему предмету: ко мне или помимо меня».

class="p1">Я перечитал последнюю строку дважды.

Никаких жалоб, лишь вопрос.

И спрашивал по существу, потому что вчера вечером я написал распоряжение, никому в Москве его не объяснив, и в Москве сидел человек, который в этом городе отвечал за всё, включая мою жизнь во время коронования.

Сказать ему правду я не мог.

Правда состояла из одного слова, и слова этого не было ни в одной бумаге на свете. Я знал про поле то, чего не знал никто из живущих, и знание это не переводилось ни в довод, ни в число, ни в приказ. «Мне известно, что там передавят людей» — это не основание. Это, если сказать вслух, доклад о моём нездоровье, и на сей раз доклад будет справедливый.

— Депешу в ответ, — сказал я дежурному. — Пишите.

Приостановка остаётся. Неустойку и простой казна платит полностью, счёт представить. Ответственность генерал-губернатора не уменьшена ни в чём, и никто помимо него по московским делам не действует.

Дальше я продиктовал то, что требовалось.

«Прошу сообщить мне, какое число народа ожидается на поле, из каких мест и в какие часы. Числа сего в представленных бумагах нет. До получения его подряды не возобновляю».

Перо у дежурного не останавливалось.

— Сколько идёт депеша до Москвы?

— По прямому проводу, ваше величество, четверть часа. С разноской — час, много полтора.

— Час, — сказал я.

К двум часам он это прочтёт. И увидит, что праздника у него не отнимают, Москвы не отнимают и петербургского чиновника над ним не ставят, а велят представить число, которого до сего дня не представлял никто.

Это не оскорбление и не выговор.

Это хуже: это работа, которой нельзя сделать по обычаю.

* * *

Обедать я не стал и велел просить графа обратно к трём.

К трём часам февральский свет за окнами сделался ровным и серым: ламп ещё не зажигали, но чужой подчерк разобрать было трудно. Воронцов-Дашков вошёл с той же папкой и тем же лицом.

Пока он усаживался и раскладывал бумаги в известном ему одному порядке, я додумал то, чего не додумал утром. За четыре месяца я выучился отличать людей, которые не хотят делать, от тех, которые не понимают, чего от них хотят.