Пусть боятся! О, как бы мне хотелось увидеть это – как люди боятся меня после моей смерти!
Он глубоко вздохнул и покачал головой:
– Ах, Китай, Китай!..
– Почему вы так вздыхаете о Китае, хазрет? – спросил Искендер.
– Потому что я никогда его не увижу в отличие от счастливчика Темучина, – горестно ответил Тамерлан.
– Разве мы не пойдем его завоевывать?
– Нет, мой дорогой мирза Искендер, не пойдем. Ибо я умру здесь, в Отраре. Мне был сон, будто жены мажут лица черной краской.
Подумав немного, он вдруг оживился:
– Послушай, Искендер, а если, когда я умру, меня подержать над свечой, над огромной такой свечой, вдруг я вновь оживу, как эти волшебные чернила?
– Все возможно, хазрет, – улыбнулся Искендер.
В тот же день, когда происходил этот разговор и было написано надгробное завещание, в Отрар со своею тысячей прибыл минбаши Джильберге. Он был рад, что наконец добрался до города, где можно отдохнуть, и, встретившись с кичик-ханым Тукель, стал со смехом рассказывать ей, как отморозил себе нос испанский рыцарь дон Гомес де Саласар.
– Мне сейчас не до шуток, Джильберге, – пожаловалась кичик-ханым. – Здесь так холодно, в этом проклятом Отраре. Морозы не утихают. Тамерлан обещал отправить нас в Самарканд первого шаабана, если погода не переменится. Постарайся отправиться вместе с нами.
– Но как же поход?
– Подозреваю, что завоевание Китая на сей раз не состоится.
Но не состоялся и отъезд главных жен Тамерланова гарема из Отрара в теплый Самарканд, потому что первого шаабана у обладателя счастливой звезды начались какие-то подозрительные судороги, сопровождающиеся продолжительной икотой, и лекарь Фазлалла Тебризи сказал, что Тамерлан вновь болен, и весьма опасно.
К 10 шаабана 807 года хиджры все войска, вышедшие из Самарканда под белым могольским знаменем Тамерлана, притекли в Отрар. Вместе с ними прибыли и все лекари Тамерлана, включая венецианца Адмона, освобожденного незадолго до похода из зиндана. Они принялись лечить измерителя вселенной разными способами, причем почему-то сошлись в мнении о пользе прикладываний льда к различным частям тела, хотя во дворце Бердибека и без того было холодно. Им удалось вывести каабоподобного эмира из запоя, но с икотой, как ни старались, лекари никак не могли справиться. Она изматывала его часами, отступая лишь на два-три часа, а с утра 12 шаабана как началась, так уж и не прекращалась до самой кончины, причем иногда икотные спазмы бывали столь сильными, что «купол ислама» сплевывал кровью. В ночь с 12 на 13 шаабана Тамерлан не сомкнул глаз, ибо икота заставляла всего его содрогаться и до того извела, что порою слезы начинали сыпаться из глаз его, как горох.






