Заглянула, вспомнив Веру Анатольевну, и вдруг увидела: сквозь бурелом нескладных фраз проступала великолепная проза, которую нужно было только освободить от всего лишнего. Она забрала рукопись с собой и потихоньку начала править – Лёшка сначала ругался, потом смирился: «Ну ладно, раз ты так увлеклась…» Когда Марина закончила работу, рукопись сократилась ровно вполовину. Стройная, прозрачная проза, маленький шедевр. Она не добавила ни одного слова, ничего своего. Только убрала лишние тире-многоточия, повторы, бесконечные «уже» и «еще», словно прошлась веником по захламленной комнате, выметая мусор, окурки, шелуху семечек и засохшие мандариновые корки. Дала посмотреть Лешему, тот удивился:
– Что это? Как здорово!
Показала авторский вариант для сравнения.
– Подожди… Так это ты сделала? Из такого бреда! – И посмотрел с уважением.
– Ты знаешь, странно: сама я ни строчки не могу написать, но вижу, как надо. Понимаю, что нужно сделать.
– Как это – ни строчки? Ты же стихи писала!
– Писала. И прозу писала. Но это все такое беспомощное было, плоское. Женская писанина. Как Вера Анатольевна говорила: сентиментальная порнография.
– Порнография? Что ж ты такое писала-то?
– Ишь, воодушевился! Да ничего «такого», просто чушь всякая про любовь. Грезы и слезы.
– Я бы почитал. А у тебя было так: ее грудь судорожно вздымалась? Или: он подошел к ней и…
– Лёшка, пусти! Да прекрати ты…
Марина отнесла рукопись в издательство, там тоже восхитились, было решено взять текст в работу, и процесс пошел. Издали маленькую книжечку, после того как Марина уволилась. Она волновалась, как автор примет ее правку, но вроде бы ничего, даже благодарил. И услышала о Засыпочкине лишь спустя несколько лет, когда зашла на работу – уже беременная Ванькой.
– Твой-то поклонник, Засыпочкин, – сказала Жужелица, – опять рукопись принес.
Эта вещь была хуже. Марина встретилась с автором. Пыталась показать ему, как поправить. Он смотрел, кивал, переделывал. Леший ревновал:
– Что ты с ним возишься?
– Лёш, мне его жалко.
– Жалко ей! Меня тебе не жалко?
– Ты что, ревнуешь, что ли? К нему? Ты мой зайчик!
– Увидишь, какой я зайчик…
Она понимала, что Засыпочкин особенный. В нем постоянно кипела какая-то посторонняя жизнь, но он прислушивался к Марине, хотя, разговаривая с ней, то и дело уходил в себя. Глаза стекленели, он хватал карандаш и писал в большой черной тетради, которую везде носил с собой. Марине он чем-то даже напоминал Лёшку – муж так же не замечал ничего вокруг, когда работал. Но у Лёшки получалось, а у Засыпочкина – нет.






