Хотя тот так страшно походил на Шилова, но в нем ведь и зайцевская кровь текла, он и сыном Марии был. Ванька почувствовал, что может заплакать, и недовольно буркнул про себя: «Этого не хватало!»
Мария внимательно смотрела на брата. Глаза ее успели высохнуть. Только на щеках остались следы от слез.
— Ваня, — тихо сказала Мария, — может, нам уехать из Березовки?
Ванька ответил сразу — видно, думал на эту тему:
— Так лучше всего. Люди всюду живут. На том же языке говорят, что и мы.
— А куда ехать-то? Страшно.
— Ну живи в Березовке, раз страшно. Только…
— Да знаю я, думала уже. Сын ведь, Ваня, ни в чем не виноват. Он-то при чем?
— Ни при чем. Но на чужой роток не набросишь платок. Рано ли, поздно, кто-нибудь скажет ему правду об отце. Поняла, нет?
— Что я там делать буду?
— Жить, елки-палки! Рабочие руки всюду нужны. А руки у тебя есть. С голоду не подохнешь.
— Страшно.
Ванька хмыкнул: что, дескать, на это ответишь?
— Ладно, пошел я, — он приблизился к Марии, собрался еще раз погладить ее по голове, уже протянул руку, чтобы сделать это, но на полпути опустил, резко отвернулся и выбежал из избы.
Мария подошла к окну. Внезапный страх уколол сердце — ей показалось, что кто-то следит за ней с улицы. Она испуганно вскрикнула и заметила, что тот, следящий за ней, тоже в испуганном крике приоткрыл рот, расширил глаза, отшатнулся от окна, пытаясь заслониться растопыренной пятерней. Не сразу Мария поняла, что испугалась собственного отражения. Поняв, принялась разглядывать себя.
Читать дальше
За эти дни она очень похудела. Никогда, даже в самые тяжелые времена, глаза ее не наливались такой тягостной печалью. И хоть раньше Мария всерьез не относилась к богу, в эту минуту она повернулась в угол, где когда-то висели иконы, и перекрестилась:
— На все твоя воля, господи. Прости меня, грешную.
Сын что-то пробормотал во сне, освободился из-под старого пальто, которым был накрыт, и привольно раскинулся, беззвучно шевеля губами. Румянец на его щеках поблек. Голубые тени растаяли.
Со слезами на глазах смотрела на сына Мария, но были это слезы радости и умиления.
Утром Ваньку вызвали в правление. В председательском кабинете сидели два милиционера из района и кто-то седой, в невзрачном сером пиджаке.
— Известно, зачем вызвали? — спросил один из милиционеров, устало и хмуро.
Ванька ждал, что на него будут кричать, и тихий усталый голос милиционера еще больше насторожил его.
— Не совсем дурак, чай, — сказал второй милиционер, — должен догадываться.
— Должен? — усмехнулся первый. — Так и раскусить, казалось бы, с кем сошелся, тоже должен. А не понял ничего.
Милиционеры говорили друг с другом, словно давая Ваньке возможность опомниться, прийти в себя, хоть чуточку успокоиться, чтобы он мог потом связно и толково отвечать на их вопросы.






