ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Мышонок Михаил Латышев Долго той осенью ждали снега. Его все не было и не было. Несильные морозы сковали хлябь, и когда по улицам Березовки проезжали машины или телеги, из-под хрустящей корочки лезла грязь, расползаясь по стеклу луж, по коричневой, набухшей влагой траве у заборов, которая ночью стеклянела от холода, покрывалась колючими волосинками изморози, а днем опять набухала влагой, оживающей под скупым солнцем. Только в конце ноября выпал снег, обрадовав и удивив внезапностью — выпал он ночью, когда Березовка крепко спала. Отходила она ко сну окруженная черно-зелеными болотами и лесами, а проснулась среди непорочной белизны, которую топтать было боязно, жалко было топтать: хотелось, чтобы навсегда сохранилась эта святая белизна, нежная, как юные девичьи лица. В тот день, когда выпал первый снег, ближе к вечеру, появился в Березовке Ванька Зайцев. — Эй, вы, — кричал, фиглярничая, подвыпивший Ванька, — поглядите, кто приехал! Ванька вовсю хохотал, поблескивал золотым зубом в левом углу рта (раньше у него зуба не было), щурил выцветшие, когда-то очень голубые глаза, нагло спрашивал всех, кто ему попадался: — Не ждали? Не думали, не гадали? То-то! Я тонуть не согласен. Я всегда выкарабкаюсь на свет. Три года назад Ваньку судили за воровство — по пьяной лавочке он забрался в сельмаг, унес четыре бутылки водки и несколько метров цветастого шелка, который потом, протрезвев, не знал куда деть и который нашли под половицами обыскивающие зайцевскую избу милиционеры. Ванька в это время сидел понуро в углу и недоумевал: — На хрена он мне сдался, этот шелк? Че я с ним делать собирался? По глупости своровал. Честное слово, по глупости. Один из милиционеров сказал: — Никто не спорит, по глупости. Много совершается в жизни по глупости, но это не значит, что глупость должна проща

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вилась полевая дорога, виднелись впереди избы, над которыми возвышались старые дуплистые деревья, и слева, по точно такой же дороге, как его, испуганно гнала корову домой какая-то девчонка. Страшная грозовая туча, зачернив округу, висела и над его дорогой, и над дорогой девчонки. Хлынул дождь. Поначалу только редкие капли падали на пыль, оставляя после себя темные круглые пятнышки, но вскоре непреодолимая стена воды выросла перед ним. Он мгновенно промок насквозь. Девчонка посмотрела в его сторону. Над еедорогой дождь не шел — граница дождя проходила по середине поля, и созревающая пшеница радостно желтела возле еедороги и сумрачно склонилась под ударами тяжелых дождинок возле его. С ееполовины поля ярко сверкали голубые головки васильков, на егополовине васильки были черными, словно бы обуглившимися.

— Вишь, как; на той дороге — грешник, — сказала девчонка сама себе, но он без труда услышал ее голос, будто девчонка шагала рядом.

Ее слова больно кольнули. Он неприязненно глянул в ее сторону. Почти с ненавистью глянул — почему его записали в грешники? И много раз он с недобрым выражением смотрел на девчонку — каждый раз, когда видел себя шагающим по горячей летней пыли, дышал густыми запахами приближающегося ливня, и въявь ощущал, как все холодней и холодней становилась пыль под ступнями его ног, а сами ноги покрывались грязью, в которую превратилась размокшая от обильного дождя пыль.

Читать дальше

Девчонка была красивой. Он хотел бы иначе смотреть на нее, но почему над ее дорогой — солнце, а он вынужден идти под дождем? Почему такая несправедливость? Чем девчонка лучше его?

Настойчивость, с какою повторялось это шагание сквозь тугие нити ливня, могла бы подтолкнуть его на какие-нибудь далеко идущие выводы, но он уже не способен был делать выводы — сейчас даже больше, чем когда-либо он существовал только в ту секунду, в которую существовал, не подозревая о таинственной способности времени начинаться далеко-далеко Вчера и во веки веков не прерываться Завтра.

Он шел по свой дождливой дороге, наклонившимся корпусом раздвигал в стороны нити дождя и все зыркал на другую дорогу, залитую солнцем. Его обострившийся слух улавливал густой звон оводов над коровой, которую гнала безымянная девчонка. Она тоже время от времени поглядывала на него, и чем дольше смотрела, как он промокал под дождем, тем печальнее становились ее глаза. Из-за этой печали он еще больше ненавидел девчонку.

Туча над головой, казалось, никогда не пройдет. Всякий раз казалось, как только он переживал это. И всякий раз очень резкой была граница, делившая поле между двумя дорогами на радостное золотое и мрачное темно-коричневое, с моментально полегшей пшеницей.