ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Изгой Алексей Большаков Борис рыдал уткнувшись в подушку. Он был раздавлен, опущен, он испытывал самое тоскливое чувство, какое когда-либо знал. С холодящим душу ужасом он вспоминал то, что произошло пару часов назад, и эти воспоминания были невыносимы. В свои неполные семнадцать лет Борис не знал девушек, он сильно стеснялся, не умел и не хотел общаться с ними. Вот только весной, уже несколько лет подряд, им овладевало невнятное беспокойство, которое генерировало тоску, обостряющую чувство собственной неполноценности, одиночества и горя. На этот раз тоска была сильней, чем прежде. Пришедшая весна пробудила в нем неясный трепет, странные, непривычные ему желания. Борису хотелось ликующей радости, чего-то нового, неизведанного. Охватившее его весеннее влечение подчиняло разум, не давало покоя. Проснувшийся инстинкт будоражил кровь и требовал выхода. Борис тосковал, он хотел любви. И у него был конкретный объект для обожания — одноклассница Леночка. С ней они пришли в школу из одного детского садика и учились вместе много лет, но в последнее время девушка стала отчаянно нравиться Борису. В ней было нечто таинственное и притягательное, она была стройна и хороша собой. Длинные, слегка вьющиеся светлые волосы, правильные черты лица, очень живые голубые глаза делали Лену очаровательной. Борису нравилась ее озорная улыбка, чувственный рот, ее веселость. Ему казались неотразимо привлекательными и внешность ее, и манера держаться. В отличие от Бориса, девушка не была замкнутой и уступчивой, она нередко спорила с подружками и кричала на парней. Но и эта противоположность их характеров импонировала Борису. Он иногда с затаенным восторгом, украдкой, наблюдал за ней, ему доставляло удовольствие слышать ее голос, просыпаться и идти в школу в радостном предчувствии, что он опять увид

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

У него наконец началась истерика, которую так ждали одноклассники. С воплем отчаяния, он вскочил с пола. Топая ногами и дергаясь, Борис попытался было вновь натянуть на себя штаны с трусами, но кто-то сзади сдернул их опять. Мальчишку трясло, он метался по рекреации, вцепившись в свои штаны, пытаясь вырваться из окружения. Его толкали, он даже не плакал — он визжал. И это забавляло пацанов. Никто не пришел на помощь Борису, никто не вступился за него. Вскоре, однако, кто-то закричал: «С него достаточно, уходим, а то Зинаида увидит!» — ребята быстро разбежались, оставив наконец Борю в покое.

Он остался один, униженный и оскорбленный. Тело его продолжало дергаться от напора чувств и собственной беспомощности. Он опустился на пол рекреации и тихо плакал, без всхлипываний и вздрагиваний. Жгучие слезы отчаяния и стыда сами собой катились по щекам и капали на одежду. Его никто не пытался утешить. Он никому не был интересен. Борис плакал не столько от физической боли, сколько от мучительного осознания собственного бессилия, своей неспособности противостоять толпе, неспособности избежать унижений. Они издевались над ним потому, что он был не такой как все, потому, что считали его изгоем. Но Борис по натуре своей был уступчивым, добрым юношей. Он старался избегать ссор, старался уступить, отойти. В его облике проглядывалась некая покорность судьбе, покорность людям и обстоятельствам.

Вот и сейчас страдальческое выражение застыло на его лице. Он сидел неподвижно, несчастный и жалкий. Слезы продолжали струиться по его щекам а из зала доносилась веселая музыка.

Поплакав так в одиночестве минут десять, Борис наконец решился спуститься на улицу и с тяжелым сердцем побрел домой. Матери не было. Из соседней комнаты слышались детские голоса: к сестре пришла подружка.

Читать дальше

Конец ознакомительного отрывка

Купить книгу

В опущенном состоянии духа Боря шлепнулся на кровать. На душе было неимоверно тяжело. Он с презрением и ужасом вспоминал, как лежал со спущенными трусами, а все вокруг радостно смеялись над ним. Сволочи! Подлецы! Накинулись скопом на одного. Откуда такая жестокость? Ведь он не сделал никому из них ничего плохого! Борис привык стойко переносить все обзывательства и оскорбления, он просто не обращал на них внимания. Но зачем они надругались над ним?

Ему было жаль, нестерпимо жаль себя. Он понимал, что его унижали, над ним измывались не потому, что он был подлым и гадким, не потому, что он был неряхой или негодяем, даже не потому, что он приставал к девушке — всего этого не было, — а потому, что он не мог постоять за себя.

Чувство беспомощности и неполноценности переполняло его. Но излить свою душу, попросить совета или защиты было абсолютно не у кого.