ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Остров Хуан Гойтисоло Монике и Флоранс Когда самолет приземлился, поле было залито солнцем. Мы оставили позади грязное и хмурое небо Мадрида, и, выходя из самолета, я надела темные очки. Человек в белой фуражке подошел ко мне предложить фисташки, лесные орехи и миндаль. Я вспомнила, как мы с Рафаэлем гуляли по Гибралфаро, и купила кулечек для него. Служащая аэропорта повела нас в обход увитой зеленью галереи. На террасе толпилось около дюжины иностранцев, и я прошла в зал ожидания. Постепенно я вновь привыкала к родному говору, а когда услышала крик носильщика – голос был гортанный, низкий, словно пропитой, и все-таки приятный, почти мягкий, – ощутила, как сильней забилось сердце, и с ясностью, удивившей меня, поняла, что я в Малаге. Это наполнило меня радостью. – Hotel confor verigud misis. [1] Оглянувшись, я посмотрела на говорившего. Это был маленький человечек, типичный представитель тех местных мужчин, – смуглокожих, с блестящими глазами, – которые преследуют на улицах женщин, нашептывая им на ухо комплименты. – Non espansif… Gud. Gud. [2] Пришлось объяснить, что я родом отсюда – родилась на улице Мучных весов, чтобы все было ясно, – и что он может говорить со мной на добром кастильском наречии. Я и сама почему-то стала изъясняться на этом забытом мною языке п улыбнулась комичному и вместе с тем растерянному выражению его лица. – Сеньора идет в отель? – Ни в какой отель я не иду. – Я была в хорошем настроении, радуясь тому, что я снова здесь, под родным солнцем, в родном городе, жадно подстерегаю каждое воспоминание детства, – Я еду в Торремолинос, и мне нужно такси. – Сию минуту… Он приложил руку к фуражке и метнулся через вестибюль. Сидя в кресле бара, я разглядывала розовые и бесстрастные лица американской четы и толстое, волосатое лицо человека, смахивавшего н

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Среди них была замечательно красивая женщина с волосами, выкрашенными в пепельный цвет. Она напомнила мне Долорес Велес. Неподалеку от нее женщина с облупившимся от загара носом восторженно восклицала, слушая своего кавалера, и по голосу я узнала в ней ту, что кричала, когда мы подходили к закусочной. Справа от меня юные девушки оживленно беседовали по-английски.

– Колоссально, – прошептала мне на ухо Лаура. – Ты знаешь, почему мы здесь собрались?

Я абсолютно ничего не знала, и, нагнувшись к моему плечу, она сообщила, что дама во главе стола – представительница высокопоставленного лос-анжелосского общества – вела очень веселую жизнь

в

Торремолнносе. Муж приехал двумя месяцами позже, и она, встретив его на аэродроме, рассказала, как испанцы, пока его не было, нежно заботились о ней, и наговорила столько, что благодарный добряк решил устроить ужин в их честь.

Читать дальше

– Валтасар рассказал мне это еще вчера, но я не поверила. Гениально, не правда ли?

Пробка шампанского хлопнула, точно выстрел. Человек с монгольским лицом разливал вино по бокалам, а дама из Лос-Анжелоса раздавала их.

– Тост, тост! – требовали громкие голоса.

Монголоид взял за горлышко вторую бутылку и, к его удовольствию, пробка выскочила сразу.

Я спросила Лауру, кто он такой, и она прошептала, поднеся платок к губам:

– Тс-с-с. Не так громко… Кажется, это ее муж.

Последний раз я ела кокинас [5]много лет назад – это было еще до войны, когда я ездила с родителями в Пало. И теперь я поглощала кокинас с жадностью. Шампанское и полутьма создали иллюзию интимности. Рафаэль кокетничал с двумя американками и после иронического тоста за здоровье супруга дамы из Лос-Анжелоса рассказал о случае в одном из каталонских городов: тамошним женщинам надоело терпеть неверность мужей, и они решили поджечь гостиницу с иностранками.

– Рыбаки теперь уже не рыбачат… Немки от них без ума, и в конце курортного сезона каждый обзаводится мотоциклом и разъезжает по городу в синем костюме и в дорогом плаще.

Валтасар сказал, что в Торремолпносе происходит то же самое. Летом работают только старики.

– Раньше испанцы славились своей беспечностью. Но, с тех пор как сюда нагрянули американцы, они стали материалистами. Теперь все делают только за деньги.

– О, нет, нет, – запротестовала белокурая сеньора. – В моей стране люди не знают экономических трудностей, но они много несчастней, чем здешние жители. Испанец хранит честь и гордость…

Каждый приводил свои доводы, но договориться они не могли, и какая-то женщина в костюме от Шанель вмешалась, чтобы рассказать, что произошло с ней на пляже.

– …Вечером я шла под руку с Эллен, а какой-то солдат из тех, что стоят в лагере Бенитес, подошел и без лишних разговоров схватил меня.