На море был отлив и вечерний воздух пах морскими водорослями. В Холли-коттедже вас всегда окружают запахи моря, потому что дом стоит над поросшим травой обрывом, с которого открывается вид на морской залив. Этот залив врезается в сушу словно огромное озеро, и приливные воды каждый день заполняют его и откатываются назад.
Под домом проходила широкая дамба, по ней некогда шла одноколейная железная дорога, которая вела к оживленной верфи. Ныне верфь была закрыта, пути разобраны, но дамба по-прежнему стояла, могучая как скала. Во время высоких приливов вода доходила почти до ее края, и летом там было удобно купаться, но во время отливов были лишь акры голого песка, несколько покрытых водорослями скал, оставшиеся тут и там мелкие лужи и около дюжины заброшенных рыбацких лодок, которые много зим назад были вытащены на гальку и уже больше никогда не выходили в море.
На этой, южной, стороне дома сад был неожиданно огромным. Лужайка неправильной формы, тут и там обрамленная беспорядочными цветочными грядками, спускалась к живой изгороди из эскаллонии. Посреди этой изгороди были ворота, над которыми подрезанная эскаллония образовывала арку, придававшую саду очаровательно симметричный и старомодный вид. Справа, за высокой кирпичной стеной, где Чипс Армитаж выращивал персиковые деревья, находился обширный огород, и за ним он построил себе студию, видную из дома. Все, что можно было разглядеть, — это скат шиферной крыши и сидящая на ней одинокая чайка. Пока я смотрела на нее, она расправила крылья, взмыла вверх с вызывающим, но никому не адресованным криком и принялась парить над влажными и пустынными песками.
Я улыбнулась, закрыла окно и спустилась к Фебе.
Мы сидели друг против друга по сторонам каминного коврика, яркий огонь согревал нас, а день на дворе постепенно клонился к вечеру. На столике на колесиках стояли большой коричневый чайник, расписные керамические кружки и блюдца, тарелка со свежими пшеничными лепешками, желтое сливочное масло и домашнее вишневое варенье.
— Ведь не ты пекла эти лепешки, Феба. Ты не смогла бы одной рукой.
— Нет, их испекла сегодня утром Лили Тонкинс. Чудесная женщина, она приходит каждый день и сейчас просто взяла на себя кухню. Я и понятия не имела, что она так замечательно готовит.
— А как ты умудрилась сломать руку?
— Ох, моя милая, ужасно глупо. Я была внизу, в студии, искала там кое-какие старые наброски Чипса… Я знала, что они лежат на верхней полке его книжного шкафа и встала на стул, но его прогрыз какой-то неведомый червь — нога у меня сорвалась, и я хлопнулась на пол, — она расхохоталась так, словно это была самая смешная шутка на свете. На ней до сих пор была шляпа с перьями.
— Мне повезло, что я не сломала ногу.






