Кроме того, сам художник намекал на возможность помощи Митьке, и этого было достаточно, чтобы ободрить Красавчика. Он понял, что теперь нечего скрывать от Борского прожитое, и с жаром стал рассказывать про Митьку и их дружбу. Он рассказал и жизнь у Крысы и про то, как Митька взял его под свою защиту, потом про тюрьму и побег, а затем и про жизнь в лесу. Борский ни звуком не прервал рассказа. Он даже не смотрел на Красавчика. Только рука его нежно обнимала стан мальчика, а другая гладила по волосам. Когда Мишка кончил, рука как бы невзначай соскользнула с его головы и смахнула что-то с глаз своего владельца.
— Бедный ты, Миша, много тебе пришлось выстрадать…
Голос художника дрожал, и взгляд, нежно обращенный на Мишку, был затуманен.
— Да, Митька и вправду был твоим верным другом, — продолжал Борский — а за дружбу прощаются многие грехи. Не бойся, милый, мы выручим его из тюрьмы.
— Правда?
Глаза Красавчика заискрились. В них светились восторг и безграничная признательность.
— Неужели выручим?!
Художник улыбнулся.
— Конечно, выручим, тут и говорить не о чем. Ему не место в тюрьме.
Красавчик даже в ладоши захлопал.
— Опять мы с Митькой заживем! — вырвалось у него радостное восклицание.
— Пожалуй, что и заживете, — задумчиво согласился Борский. — Только уж не прежней жизнью.
Читать дальше
Конец ознакомительного отрывка
Купить книгу
Мишка удивленно поглядел на него.
— Не прежней?
Ответить Борскому не удалось: в комнату положительно влетела Анна Иосифовна. Она была страшно взволнована и вся, казалось, сияла. Точно горел внутри нее какой-то чудный огонь, отсвечивал в глазах и пробивался румянцем сквозь щеки. Она вбежала в комнату и замахала какой-то бумажкой.
— Ну, Миша, нет и не Миша, — теперь ты Володя, — закричала она, — готовься встретить маму… Понимаешь ты, мать твоя едет к тебе… Понимаешь, у тебя нашлась мама!
И в порыве восторга Анна Иосифовна принялась душить в объятьях Красавчика, покрывая поцелуями его бледное личико.
— Получили вести? — спросил ее Борский.
— А вот читайте. Телеграмму прислала. Оказывается, она за границей сейчас, ну, и мое письмо значительно запоздало.
Она перебросила Борскому листок бумажки. Тот развернул его и прочел вслух:
«Боже мой, неужели это правда, милая моя? Я боюсь умереть от радости. Сегодня выезжаю. Обними и расцелуй моего бедного Володечку».
— Вот я и обнимаю и целую, — засмеялась Шахматова. — Господи Боже мой, разве я думала когда-нибудь, что маленький бродяга, встреченный на дороге, окажется сыном Зои Струйской? Только одного я не понимаю: где у меня были глаза? Как это я сразу не узнала его? Ведь он до малейших подробностей похож на мать, и если его одеть девочкой, то я могу подумать, что Зоя моя снова стала такой, как тогда, когда мы вместе ходили в гимназию.






