ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Колдун Вольдемар Бааль Дни стояли ровные и ясные. Они текли так спокойно и медленно, что казалось, будто кто-то нарочно притормаживал время. Если была по утрам роса, то была обильной, длительной, так что можно было изучить ее, прочувствовать и ощутить это явление — «росное утро» — до самой глубокой глубины; если после тихого колыбельного дождика повисала над землей радуга, то надолго, отчетливо и щедро обнажая все краски. Пустая дорожка к морю, сонные дюны, лес, голый берег с лениво наваленными на белый песок грудами морен, мерный шорох воды, и — точно застывшие — чайки на отмелях, и одинокое суденышко на горизонте, и неподвижные облака — все-все было проникнуто этой заторможенностью, этим плавным, незыблемым покоем. Дух невозмутимости, размеренности царил и в доме. Голоса и движения его обитателей были степенными и плавными; лица, похожие одно на другое, были лишены резких черт. Неторопливо, твердо ступая, двигалась по двору девяностодвухлетняя Ольга Андреевна; образ жизни ее внушал мысль, что она нимало не задумывается о конце; она говорила — даже об отдаленном будущем — так, словно вне всякого сомнения явится его свидетелем. Под стать ей была и Анна, внучатая невестка, фактическая хозяйка дома, обстоятельная и спокойная, с невыразительным лицом, ничего не говорящим о возрасте. В играх детей ее — двенадцатилетнего Юрия и десятилетних двойняшек Ирины и Евы — была какая-то удивительная обстоятельность, деловитость. Ничем существенным не отличался от остальных и Антон Романович, сын Ольги Андреевны, «пенсионер со стажем», как он называл себя; определения эти — невозмутимость, устоялость, неспешность — были и к нему вполне приложимы, тем более, что дело, которым он занимался — возня с пчелами, — и не требовало иных качеств. Особым, отличным от других, был только один чел

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Она не казалась ни древней, ни дряхлой — это была самая обыкновенная, привычная бабушка, каких рисуют в детских книжках. Я был поражен, когда впервые услышал, что она живет без восьми лет век. Как-то, наблюдая за нашей с Ритой игрой в бадминтон, она в каком-то детском упоении произнесла:

— Солнышко-то! Смотри-ка... Ой, хорошо...

И мне тогда подумалось, что жить она не устала и не даст себе устать, пока у нее будут силы владеть собой.

Шестидесятилетний одинокий сын ее, Антон Романович, редко попадался мне на глаза, мы почти не говорили с ним; окруженный гудящим пчелиным роем, он сосредоточенно топтался возле ульев, и я старался обходить этот уголок сада.

Я шел купаться, потом загорал, растянувшись на гладком горячем валуне; или уходил в лес — просто так, побродить, а то и с лукошком: грибов и ягод тут было вдоволь. А чаще всего никуда не уходил: валялся на траве в саду, читал или что-нибудь мастерил — благо, дело всегда находилось: от починки детского велосипеда до обновления обоев в кухне. И наконец я поймал себя на том, что стал сродни моим новым хозяевам, что веду себя так, словно никогда не закончится мой отпуск и никуда я отсюда больше не уеду.

Больше всего я любил вечера.

Я выходил в сад. Воздух постепенно сырел и становился гулким. Деревья и кусты стояли тихо; они казались сейчас некими одушевленными существами, взъерошенными и нахохлившимися, послушно вдруг, после буйного, суматошного дня присмиревшими в угоду законам какого-то могучего порядка и изготовившимися к покою; очертания их становились все более резкими; любой шорох обращал на себя внимание. Небо темнело, и появлялись звезды. Выпадала роса.

Удивительные переживания наполняли меня в эти часы; мир представлялся бесконечно великим и прекрасным, все живое — неиссякаемо целесообразным и совершенным; мне казалось, что я понимаю, что такое вечность, и стоит только еще немного выждать, и напрячься, и совершить лишь одно незначительное, но верное усилие, и откроется сама Истина истин. Душа моя замирала в сладком предвкушении какого-то небывалого равновесия, а сердце трепетало от сознания собственной малости и краткосрочности.

Вечерние ощущения эти откладывались во мне своеобразными пластами знаний и опыта, словно я проживал бурную, богатую событиями и впечатлениями жизнь. В первые дни я долго не мог потом ночью уснуть, мучаясь вкусом гибельности контраста между ничтожным и слабым созданием, остановившимся в вечерном саду, и угрожающе грандиозным миром, придавившим его. Но скоро острота пропала, пришли спасительные мысли о дерзающем разуме, способностях постичь и преодолеть и так далее, под которые я залез, как под стеклянный колпак.