А терпеть уже не было никаких сил.
И тут на счастье на одной из сосен, завидев прохожих, картаво закаркала ворона. Была она так далеко, что дробь не могла долететь и половины расстояния, но Анику нужно было выстрелить, чтобы под шумок пустить газу. Он взвёл оба курка, и как только почувствовал, что готов, нажал на оба спусковых крючка. Но в штанах произошло неожиданное. Вместо заглушаемой выстрелами кононады, раздалось предательское булькание, и по ногам потекло. Аник пулей сорвался с места, будто стремясь налету схватить спешно снявшуюся с вершины дерева ворону, и отбежав за кусты, снял одежду, тщательно обтерся верхней чистой частью обгаженных подштанников, натянул брюки и побежал догонять девушек.
Едва они отошли метров сто, как обернувшаяся Нюшка вдруг воскликнула: «Ой! А что это у Буяна?».
Аник оглянулся и обомлел. Его верный Буян тащил за штанину спрятанный под кустом позор. Подбежал, положил подштанники к ногам хозяина, сел, покручивая кончиком хвоста и ожидая похвалы за хозяйственность. Девчата расхохотались во весь голос, пугая еще дремавшую лесную живность, а Аник, сломя голову, бросился бежать в обратную сторону.
Ничего не понимающий Буян, ухватился за край подштанников и большими прыжками рванул вслед за хозяином.
С тех пор Аник в клубе не появлялся и вообще стал сторониться людей, хотя о том позорном провожании, похоже, так никто в деревне и не узнал. Но он постоянно боялся, что рано или поздно Нюшка кому-то расскажет о нерадивом ухажёре.
Так прошел месяц добровольного отречения от общества. Аник исправно ходил выполнять наряды бригадира, а как только заканчивал работу, забрасывал за плечи еще дедом плетёный из бересты пестерь, брал ружьё и вместе с Буяном отправлялся в лес. Иногда — с ночёвкой. Вот так однажды, усталый, набрел на эту невесть кем и когда срубленную избушку, где и решил заночевать. И в эту ночь произошло невероятное.
В ту сентябрьскую ночь парень протопил печку и прилёг на широкую лавку. И едва задремал, как поднялся в вершинах корабельных сосен дикий шум. Ветер будто силился вырвать деревья с глубоко уходящими в землю корнями, поднять их к самым облакам и оттуда шмякнуть прямо на ветхую крышу. И от ветра ли, от предчувствия какой-то беды, вдруг сделалось жутко. Парень сильнее закутался в кем-то давно принесенный сюда старый тулупчик, хотя и без того было жарко. Вдруг ветер изо всех сил рванул дверь, распахнул её, и она, жалобно скрипя ржавыми коваными навесами, стала раскачиваться из стороны в сторону, открывая черноту непроглядной темени.






