ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Война Эвелио Росеро Посвящается Сандре Паес А не опасно притворяться мертвым? Мольер Обычно бывало так: в доме бразильца целыми днями смеялись гуакамайо [1] Крупный попугай с яркой окраской. (Здесь и далее — прим. перев.) — я слышал их через ограду, когда стоял на приставной лестнице и собирал в большую пальмовую корзину свои апельсины; иногда я чувствовал спиной пристальные взгляды трех котов, сидевших каждый на своем миндальном дереве, а что они мне говорили? да ничего, я никогда их не понимал. Еще дальше за моей спиной жена кормила рыбок в пруду; так мы и старились: она и я, рыбки и коты, а что мне говорили моя жена и рыбки? да ничего, я никогда их не понимал. Солнце уже вовсю приступало к делу. Жена бразильца, стройная Джералдина, грелась на веранде, совершенно голая, растянувшись ничком на пестром красном матрасе. Рядом с ней в прохладной тени хлопкового дерева огромные руки бразильца умело перебирали струны гитары, и голос его звучал спокойно и протяжно, перемежаемый ласковым смехом гуакамайо; так и текло время у них на веранде, с солнцем и музыкой. На кухне красивая кухарочка — все называли ее Грасиэлитой — мыла посуду, взобравшись на желтую табуретку. Я видел ее через неостекленное окно, выходившее в сад. Надраивая посуду, она непроизвольно вертела попой: под короткой белоснежной юбкой каждый миллиметр ее тела ходил ходуном в такт неистовой, увлеченной работе; тарелки и чашки так и сверкали в смуглых руках, иногда из них выныривал зубчатый ножик, сияющий и счастливый, но все равно как будто окровавленный. Он тоже не давал мне покоя, этот как будто окровавленный ножик, не только Грасиэлита. Сын бразильца Эусебито подглядывал за ней, а я следил, как он, сидя под столом с ананасами, подглядывает, но она, святая простота, думала о своем и ничего не замечала. Бледно

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Я едва могу протянуть правую руку, чтобы взять кусок мяса; что мне делать, когда я захочу в туалет?

— Они подходят, стреляют со всех сторон.

— Подожди.

Проходит какое-то время. Я слышу, как внутри что-то падает.

— Твою мать, — слышу я голос Сельмиро.

— Что случилось?

— Упала сковорода с почками. Если в дом влезет собака, я не смогу ее отогнать. Она все сожрет.

Он плачет и ругается.

— А окно, Сельмиро?

— Я не дотягиваюсь.

— Открой, ты сможешь.

— Беги, Исмаэль, беги куда-нибудь, ради Бога, если правда то, что ты говоришь, не стой там, как вкопанный, не теряй времени. Заберется собака, рано или поздно, и все сожрет, мне придется писать в кровать?

— Прощай, Сельмиро.

Но я не двигаюсь. Я уже не слышу шума. Попробую хотя бы плестись дальше. Бежать, как советует Сельмиро, я уже не могу.

— Твои сыновья вернутся, — говорю я на прощанье.

— Они так и сказали, но зачем вся эта еда, зачем они мне ее оставили, они уехали из Сан-Хосе, бросили меня. Подлецы.

Чтобы как-то двигаться вперед, я опираюсь на стену каждого дома.