ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В темной спальне, где тихий звук капающей воды и легкий скрип пола нарушают покой ночи, главный герой чувствует усталость. Он переворачивает на спину и закидывает руку за голову, дыхание становится дробным от напряжения. В этот миг Лора начинает шептать фразы, словно поддаваясь его эмоциям. Здесь началось что-то необычное — доверие и взаимопонимание вплоть до самых темных уголков души.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но семь лет назад мы потеряли моего отца, и Рождество навсегда изменилось."

"Заглушив двигатель у дома моего детства, я смотрю на невзрачный дом. Там нет ни единого огонька или украшения, указывающего на время года, и я знаю почему. Каждый год я предлагаю маме развесить их, даже умоляю ее, но она лишь грустно улыбается и предлагает сделать это в следующем году.

Все же, она пытается подарить нам пазлы Рождества, которое мы по ее мнению хотим, даже несмотря на то, что эти усилия обостряют непрекращающуюся боль в ее груди. Она притворяется, что каждое Рождество без моего отца рядом с ней, ее не убивает. Я ненавижу наблюдать за ней в таком состоянии, видеть ее такой сломленной, когда она заслуживает столько любви.

— На что ты смотришь?

Усталый, тихий голос справа от меня заставляет меня подпрыгнуть, потому что я забыл, что приехал не один. Я улыбаюсь своему другу, его бледно-голубые глаза медленно перемещаются по машине, словно он пытается увидеть то, что вижу я, хотя и не может.

— Откуда ты знаешь, что я на что-то смотрю, старик?

Хэнку восемьдесят три года, он начал терять зрение в пятнадцать лет из-за наследственной болезни Лебера. Сначала болезнь забрала его левый глаз, а через несколько месяцев видеть перестал и правый. Хоть он и видит тени, он официально признан слепым с шестнадцати лет.

Хэнк постукивает двумя пальцами по месту между глазами.

— Третий глаз. Некоторые люди называют это материнской интуицей.

— Ты не мать, — напоминаю я ему, если он вдруг забыл.

Он смеется и глубокие морщины преображают его обветренное лицо, он проводит рукой в перчатке по своему рту.

— Мать разрешила повесить гирлянды в этом году?

— Нет, — я вздыхаю и выхожу из машины под падающий снег. Открыв заднюю дверь, я с заднего сидения выпускаю Дублина, собаку-поводыря Хэнка, а потом обхожу машину, чтобы помочь Хэнку.

— Знаешь, это тяжело, — тихо начинает он, беря меня за руку, чтобы я подвел его к Дублину. — Жить без своей половинки. Справлять праздники без них. Новый год и дни рождения. Черт возьми, даже слушать вечерние новости без них тяжело. Все тяжело, Картер.

Конечно, мне это известно. Я наблюдал за тем, как год за годом страдает мама. А Хэнку знакомо это чувство, потому что четырнадцать лет назад от рака умерла его возлюбленная, с которой он был со школы, так же как семь лет назад умер мой отец. Так мы с Хэнком познакомились — в худший день моей жизни.

Я стряхиваю снег с пальто, прежде чем войти в дом и снять ботинки. Дублин терпеливо ждет рядом с Хэнком, пока я помогаю ему снять пальто. Я улыбаюсь, глядя, как пес переминается с лапы на лапу, ожидая пока ему разрешат побежать на кухню. Он самый очаровательный золотистый ретривер в мире, но, вероятно, самая плохо обученная собака-поводырь.