ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

1932 год. Ленинград. Сорокалетний циничный врач Иван Горьков, погибший в наше время, просыпается в теле двадцатилетнего студента-медика Льва Борисова. В его руках — знания, способные спасти тысячи жизней...
ГГ немного боится НКВД, правильно делает именно сейчас зреет в нем заговор, но боится т.к. верит словам пропаганды о злобных чекистах.

Окончательный диагноз 'Самое сложное в игре с историей — не изменить будущее. Самое сложное — не сойти с ума, пока ты это делаешь. Последний пациент ушел, хлопнув дверью. В опустевшем кабинете повисла тишина, густая и липкая, как сироп от кашля. Иван Горьков откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. Сорок лет, и большую часть из них он провел здесь, в этой поликлинике города N, чье название всегда казалось ему синонимом слова «никуда». Воздух был насыщен запахами — спирта, дезинфекции, немытого тела и той особой безнадежности, которая исходит от бюджетных учреждений здравоохранения.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Его тело, помнящее движения молодости, сработало четко и жестоко. Короткий удар в солнечное сплетение, захват. Димка ахнул от неожиданности и боли. Но он был тяжелее и моложе. Он рванулся, пытаясь вырваться. Иван, удерживая захват, сделал резкий шаг, и тут его предало старое травмированное колено. Оно подкосилось с острой, знакомой болью. Захват ослаб. Димка, рыча, оттолкнул его с силой.

Иван потерял равновесие и полетел навзничь. Время замедлилось. Он увидел грязный линолеум пола, ножку стула, окурок. И острый металлический угол столешницы, прямо на пути его головы. Он попытался уклониться, но не успел.

Раздался глухой, костяной щелчок. Не столько боль, сколько ощущение глупой, абсурдной нелепости пронзило его мозг.

— «Неужели все? Из-за такой ерунды?» — промелькнула последняя ясная мысль.

А потом — только темнота.

А потом — только темнота.

Часть 2: 1932 год. Лев Борисов.

Тишины не было. Ее вытеснил густой, многослойный гул. Скрип перьев по дешевой бумаге, сдержанный

кашель с задних рядов — сухой, надрывный, частый спутник студенческой бедности. Шепот. Шуршание подошв по протертому до дыр паркету. Воздух в аудитории Первого Ленинградского медицинского института был тяжелым и насыщенным. Он пах дешевым табаком «Беломор», влажной шерстью просушивавшихся на телах пальто, мокрой известкой, сочившейся с потрескавшихся стен, и едким, неистребимым запахом карболовой кислоты — главного оружия против заразы.

Лев Борисов сидел, сгорбившись над конспектом. Двадцать лет. Всего двадцать. А за спиной — уже детство, опаленное Гражданской, и юность, вписанная в суровые рамки Новой Экономической Политики. Его пальцы замерли на странице, но глаза не видели выведенных химических формул. Он смотрел на огромную, некогда роскошную, а ныне потускневшую люстру, пылившуюся под потолком. На стенах висели портреты — Ленин, с строгим и умным взглядом, и другие, чьи лица уже начинали сливаться в единый образ Партии.

Он был одет просто, как и все: поношенные брюки, застиранная рубашка, сверху — грубый свитер. Рядом, на парте, лежали чернильница-непроливайка и перо с дешевым стальным пером. Его сосед, румяный и всегда голодный Сашка, что-то жадно жевал, пряча кусок хлеба с салом под партой.

— Борисов! — раздался резкий голос профессора Анатолия Игнатьевича, человека в потертом, но безупречно чистом костюме.

— Если вы уже усвоили сегодняшний материал, проиллюстрируйте нам механизм действия сальварсана.

Лев вздрогнул. Механизм? Он знал, что это соединение мышьяка, что оно как-то борется с сифилисом, но подробности… Он видел, как профессор смотрит на него через очки, и в его взгляде — не злоба, а усталое разочарование.

— Я… не совсем готов, Анатолий Игнатьевич.

— Жаль, — сухо ответил профессор и перевел взгляд на другого студента.