ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

1932 год. Ленинград. Сорокалетний циничный врач Иван Горьков, погибший в наше время, просыпается в теле двадцатилетнего студента-медика Льва Борисова. В его руках — знания, способные спасти тысячи жизней...
ГГ немного боится НКВД, правильно делает именно сейчас зреет в нем заговор, но боится т.к. верит словам пропаганды о злобных чекистах.

Окончательный диагноз 'Самое сложное в игре с историей — не изменить будущее. Самое сложное — не сойти с ума, пока ты это делаешь. Последний пациент ушел, хлопнув дверью. В опустевшем кабинете повисла тишина, густая и липкая, как сироп от кашля. Иван Горьков откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. Сорок лет, и большую часть из них он провел здесь, в этой поликлинике города N, чье название всегда казалось ему синонимом слова «никуда». Воздух был насыщен запахами — спирта, дезинфекции, немытого тела и той особой безнадежности, которая исходит от бюджетных учреждений здравоохранения.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Очень осторожно.

Аудитория ЛМИ была огромным амфитеатром с рядами деревянных, испещренных поколениями студентов парт. Воздух, как и везде, был насыщен запахом табака, пыли и карболки. Студенты, человек пятьдесят, сидели в своих скромных одеждах, доставая перья и чернильницы. Лев занял место рядом с Лешей, который что-то быстро шептал, повторяя материал.

Вошла лектор — пожилая, строгая женщина в темном платье, с пучком седых волос. Профессор Мария Игнатьевна

Орлова, как прошептал Леша, светило фармакологии, автор одного из учебников.

Лекция началась с обзора сердечных гликозидов. Профессор Орлова четко, почти сухо излагала материал о наперстянке.

— Таким образом, — говорила она, — при острой сердечной недостаточности мы применяем настойку наперстянки, начиная с дозы в 40–50 капель…

Лев слушал, и у него холодело внутри. Дозировки, которые она называла, были лошадиными. Предельно допустимые, на грани токсического эффекта. Он знал, что терапевтическое окно у дигоксина (активного компонента наперстянки) крайне узкое, и такие дозы гарантированно приведут к аритмии и смерти.

— Профессор, — не удержался он, поднимая руку.

В аудитории воцарилась тишина. Студенты переглянулись. Прерывать лекцию Орловой было равносильно самоубийству.

Профессор нахмурилась, посмотрев на него поверх очков. — Борисов, кажется? У вас есть вопрос?

— Вопрос и уточнение, — сказал Лев, вставая. Его голос дрожал лишь немного. — Вы называете дозу в 50 капель. Но ведь индивидуальная чувствительность к гликозидам наперстянки крайне вариабельна. Уже при дозе в 30 капель мы можем наблюдать брадикардию, тошноту, рвоту. А при 50 — высок риск развития желудочковой тахикардии и фибрилляции. Не считаете ли вы, что начинать следует с меньших, титруемых доз, постоянно контролируя пульс?

Тишина в аудитории стала гробовой. Леша с ужасом смотрел на него. Профессор Орлова медленно сняла очки.

— Товарищ Борисов, — произнесла она ледяным тоном. — Вы изволили прочесть какой-то новый, неизвестный мне труд? Или, может, провели собственные клинические исследования?

— Нет, профессор, — ответил Лев, чувствуя, как потеют ладони. — Это… логическое заключение на основе фармакодинамики. Препарат кумулируется в организме. Его выведение медленное. Следовательно, подход должен быть более осторожным.

— «Логическое заключение», — с насмешкой повторила она. — Вы слышите, коллеги? Студент первого курса делает «логические заключения», опровергающие классические труды и многолетнюю клиническую практику! Может, вы еще и механизм действия объясните с точки зрения вашей «логики»? Как вы полагаете, как именно действует наперстянка?

Лев глубоко вздохнул. Он перешел Рубикон.