ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

1932 год. Ленинград. Сорокалетний циничный врач Иван Горьков, погибший в наше время, просыпается в теле двадцатилетнего студента-медика Льва Борисова. В его руках — знания, способные спасти тысячи жизней...
ГГ немного боится НКВД, правильно делает именно сейчас зреет в нем заговор, но боится т.к. верит словам пропаганды о злобных чекистах.

Окончательный диагноз 'Самое сложное в игре с историей — не изменить будущее. Самое сложное — не сойти с ума, пока ты это делаешь. Последний пациент ушел, хлопнув дверью. В опустевшем кабинете повисла тишина, густая и липкая, как сироп от кашля. Иван Горьков откинулся на спинку стула, и та жалобно скрипнула. Сорок лет, и большую часть из них он провел здесь, в этой поликлинике города N, чье название всегда казалось ему синонимом слова «никуда». Воздух был насыщен запахами — спирта, дезинфекции, немытого тела и той особой безнадежности, которая исходит от бюджетных учреждений здравоохранения.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Я полагаю, что сердечные гликозиды inhibit the sodium-potassium ATPase pump in the cardiomyocytes, leading to an increase in intracellular sodium, which then… — он запнулся, осознав, что говорит на английском и использует термины, которые еще не были изобретены. — То есть… они усиливают работу сердечной мышцы, блокируя определенные клеточные насосы, что ведет к накоплению кальция внутри клеток. Но именно из-за этого механизма и возникает токсичность — переизбыток кальция нарушает электрическую стабильность сердца.

Он стоял, краснея под пристальными взглядами. Кто-то сзади фыркнул. Профессор Орлова смотрела на него так, будто он был пришельцем с другой планеты. Ее лицо выражало не просто гнев, а полное недоумение.

— Борисов, — наконец сказала она, и ее голос был тихим и опасным. — Ваша «эрудиция» поражает. И ваша наглость — тоже. В моей аудитории не место дилетантским фантазиям, даже подкрепленным… столь экзотической терминологией. После лекции зайдите ко мне в кабинет. Садитесь.

Лев сел, чувствуя, как горят его уши. Леша смотрел на него с восхищением и ужасом.

— Ты спятил, Лёв! Ее же после этого к ОГПУ сдать могут за вредительство!

Лев не ответил. Он смотрел на доску, где были мелом выведены формулы, и понимал — его знания здесь были опаснее любого оружия. И ценнее.

Вечером того же дня Лев поехал домой, в квартиру родителей. Она находилась в «кировском» доме для партработников на Петроградской стороне — относительно благоустроенном, с высокими потолками, но все равно аскетичном. Прихожая, кабинет отца, гостиная с книжными шкафами, и его комната.

Мать, Анна, встретила его у порога. — Лёва, как ты? Голова не болит? Садись, я как раз ужин готовлю.

Он сел на кухне, наблюдая, как она ловко управляется у примуса. Запах тушеной капусты и картошки наполнял комнату. Он молчал, обдумывая события дня.

— Мама, — начал он осторожно, когда они сели за стол. — У нас сегодня была лекция по фармакологии. Про наперстянку.

— Да? — Анна подняла на него глаза. — Сложный материал. Токсичный препарат.

— Именно. Профессор Орлова давала дозировки… которые мне показались завышенными. — Он решил не говорить о скандале.

Анна вздохнула, отложив ложку.

— Мария Игнатьевна — классик. Она придерживается старых, проверенных школ. Риск есть, но и эффективность доказана.

— А если риск — смерть пациента? — тихо спросил Лев. — Отказ почек, остановка сердца… Мы называем это побочным действием, но по сути — это яд, который мы не умеем дозировать.

Анна смотрела на него с растущим интересом.

— Ты говоришь очень… уверенно для первокурсника.

Лев понял, что зашел слишком далеко, но остановиться не мог. Ему нужно было выговориться. Ему нужен был совет от коллеги, пусть и из другого времени.

— Я просто думаю… — он выбрал слова. — Мы лечим симптомы. Даем наперстянку, когда сердце слабое.