ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Из будущего прямо в Сталинград 43-го. Но не для того чтобы изобретать командирскую башенку, перепевать Высоцкого и лично побеждать всю армию Гитлера вкупе с его союзниками.
Нет.
Бои закончились. Фронт ушёл на запад.
И настало время строить. Превращать символ стойкости страны в символ её возрождения.

Михаил Шерр, Аристарх Риддер Курочкин поехал к себе, а я задержался, пообещав ему подъехать, как только освобожусь. Из Спартановки мы связались с «пионерами», и товарищ философ получил указание ехать или идти, как получится, в гороно. Григория Андреевича увиденное так вдохновило, что к концу инспекции он даже стал лучше ходить, а когда садился в машину, напевал себе под нос что-то бравурное. После его отъезда я ещё раз осмотрел лагерь в Спартановке и начавшуюся стройку. Больше всего меня интересовало, можно ли здесь справиться силами черкасовцев, и я прямо об этом спросил Владимира Фёдоровича.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Самолет уже в воздухе. Жалко, что мне приказано быть в горкоме. Товарищ Чуянов тоже не успеет, он в Урюпинске задержался. Там местные новости отличные. Потом расскажу. Да это и к лучшему, что ты с мистером будешь разговаривать один. Ну, что Егор, нипуха, ни пера, — Виктора Семёновича протянул мне руку.

— К черту, — традиционно ответил я на его пожелания.

Я глубоко вздохнул, собираясь с

духом. Что же, сначала посмотрим, что скажет мистер Билл Уилсон.

Глава 5

На войне авиация в прифронтовой полосе по расписанию не летает. Это гарантия, что рано или поздно самолет попадет в воздушную засаду и будет сбит немецкими истребителями, которые патрулируют небо в режиме свободной охоты.

Самолет с американцем на борту вылетел из Москвы в час ночи, когда темнота еще надежно укрывала машину от вражеских глаз, а в Гумраке приземлился почти в шесть утра, когда рассвет только окрасил восточный горизонт в бледно-розовые тона. Его сначала от греха подальше посадили в Рязани, дав экипажу передышку и возможность проверить машину, а потом он прошел достаточно далеко восточнее обычной трассы Москва — Сталинград, огибая наиболее опасные участки фронта широкой дугой.

Ожидая прибытия самолета, я невольно вспомнил разговор летчиков, случайно услышанный вчера в столовой партийного дома. Четверка наших ребят по какой-то надобности приехала туда, вероятно, для получения каких-то документов. Сидя за столом рядом со мной, они что-то бурно обсуждали, перебивая друг друга и постоянно бросая взгляды на мою Золотую Звезду, которая вместе с орденами и медалями действительно составляла внушительный ряд на гимнастерке. Все-таки пехотный старлей с таким иконостасом сейчас еще большая редкость, большинство Героев Советского Союза либо летчики, либо танкисты, а пехотинцев среди них можно по пальцам пересчитать.

От меня они не шифровались, видимо, считали, что Герой Советского Союза имеет право знать о делах на фронте, или просто не придавали своим словам особого значения. Я четко услышал последние слова их разговора, хотя сначала лишь вполуха прислушивался к их обсуждению боевой обстановки:

— Не знаю, мужики, что там наша разведка наверх докладывает, а по мне так все признаки того, что они скоро опять попрут, — говорил один из летчиков, капитан с выгоревшим на солнце лицом и прищуренными, словно от постоянного вглядывания в небо, глазами. — И попрут в центре, можете мне поверить.

— А на чем, капитан, твой вывод держится? — спросил его собеседник, майор постарше, с сединой на висках.

— На опыте двух лет войны, товарищ майор, — капитан постучал пальцем по столу, словно подчеркивая каждое слово. — Мы войну сверху видим, у нас перспектива другая, чем у пехоты.