Спят. И пусть спят.
Будить не стал.
Теперь обратно.
В коридоре приюта я нос к носу столкнулся с Ипатычем.
— О, какие люди… — Он прищурился, глядя на меня поверх поленьев. — Какими судьбами?
— Дела, Ипатыч, дела, — уклончиво ответил я. — Слушай, есть у нас в хозяйстве доски лишние? И гвоздей жменя.
Старик остановился, сдвинул шапку на затылок.
— Доски? А на кой тебе?
— Да там, в кладовке, люк на чердак хлипкий. Заколотить его надо наглухо.
— Зачем это? — удивился старик. — А как лазить-то?
— А нечего там лазить, — жестко сказал я. — Сквозняк только гуляет, тепло выдувает. Да и пацаны повадились туда бегать. Нечего им там делать без спросу. Заколочу — спокойнее будет.
В этом была железная логика. Чердак теперь наш. Мне не нужно, чтобы кто-то сунул туда нос. Или чтобы мои оболтусы шастали в приют, когда им вздумается. Вход только один — с улицы, через черный ход.
— Хозяйственный ты парень, Сенька, — одобрительно крякнул Ипатыч. — Дело говоришь. Порядок должон быть. Поищу чего.
— Спасибо. — И я направился к кабинету директора. Нужно было убедиться, что там все тихо.
Постучал и, не дожидаясь ответа, чуть приоткрыл дверь.
Владимир Феофилактович сидел за столом, что-то чертил в воздухе пальцем. Рядом, на приставном стуле, сидел Костя.
— … ибо чистописание, Константин Дмитриевич, есть дисциплина ума! — вещал директор, сияя от энтузиазма. — Вот, посмотрите на эту «а». Хвостик должен быть изящным!
Костя кивал, старательно выводя что-то в прописи.
Я постоял секунду в дверях. Они меня даже не заметили, увлеченные процессом. Идиллия. Деликатно кашлянул, прерывая урок.
Владимир Феофилактович вздрогнул, перо в руке Кости дрогнуло, оставив кляксу.
— А, Арсений! — учитель поправил пенсне, возвращаясь из мира каллиграфии в суровую реальность. Взгляд у него сразу потух, плечи опустились. — Ты что-то хотел? Случилось что? Или… полиция?
— Типун вам на язык, Владимир Феофилактович. Тихо все. Разговор есть. Касательно пополнения.
Я вошел и плотно прикрыл за собой дверь.
— У нас еще четверо мелких, — сказал я сразу без обиняков. — Они сейчас отсыпаются. Оформить бы их надо. Официально. В воспитанники. В списки внести.
Владимир Феофилактович тяжело вздохнул, снял пенсне и потер.
— Арсений… Голубчик. В какие списки? Мы сами тут на птичьих правах. Ты же знаешь. В кладовой — мышь повесилась. Куда ж еще четверых? Чем я их кормить буду? Своей совестью?
— Об этом не беспокойтесь, — жестко перебил я. — Я не нахлебников привел. Харч полностью на мне. Помогал и буду помогать!
Владимир Феофилактович вскинул на меня взгляд. В нем была смесь надежды и страха. Он догадывался, откуда деньги, но предпочитал не спрашивать. Потому что иначе пришлось бы закрыть приют и выгнать всех на улицу.






