ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Опытный рабочий, всю жизнь проведший за станком, приходит в себя в теле худого мальчишки Прошки — бесправного работника паровозного завода.
Калуга. 1887 год. Грязный цех, ременные передачи, грубый инструмент и начальство, которое привыкло списывать свой брак на слабых.
Для них Прошка — мальчишка для побоев.
Но теперь в этом теле — старые руки, рабочий глаз и человек, который видит: каждая ошибка здесь пахнет не только маслом, но и чужой выгодой.
Металл можно выправить. Станок можно настроить.
А тех, кто делает брак нарочно, придётся разобрать по винтику.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Злость внутри вспыхнула, как брошенная в раскаленную топку промасленная пакля, и тут же закипела, обжигая грудь. Да, моя «Горгулья» — этот старый, списанный агрегат — вряд ли могла бы считаться венцом инженерной мысли даже по здешним меркам. Но я вложил в нее душу! Я реанимировал этот кусок мертвого чугуна, и теперь он был моим.

Резко развернувшись, я зашагал к выходу. Левый сапог предательски подломился — почти оторванная подошва снова дала о себе знать, мерзко шаркнув по грязному бетону, но я даже не сбавил шага. Пора было разбираться с этим свиноподобным хитрованом Эрастом.

Дойти, правда, не успел. В дверях проходной меня буквально грудью встретил инспектор цеха.

— Что? Да что ты позволяешь? Вышвырну вон! — взбесился инспектор.

Я затормозил, едва не врезавшись в его суконный пиджак, насквозь пропахший дешевым табаком, машинным маслом и потом. И обороты мне немного нужно бы сбросить.

— Ты? Почему не на рабочем месте? Да и вообще… Почему? — Рудольф Карлович Циммерман преградил мне путь, решительно расставив ноги и руки.

Я затормозил, едва не врезавшись в его суконный пиджак, насквозь пропахший дешевым табаком, машинным маслом и потом.

— Прошу великодушно простить, Рудольф Карлович, — процедил я сквозь зубы, с трудом сдерживая рвущуюся наружу ярость. — Но я бы хотел разобраться, куда исчез станок, на котором я аккурат сегодня собирался работать.

Инспектор побагровел.

— Это на чем же ты, оборванец, работать собирался? — его голос сорвался на визг, перекрывая шум трансмиссионных ремней. — Где это видано, чтобы у сопливых подмастерьев тут свои личные станки заводились⁈

Его презрительный тон хлестнул меня, как пощечина. И тут меня понесло.

— Его ведь собирались отдать на списание! Выкинуть на свалку! — чеканя каждое слово, наступал я на оторопевшего начальника. — Я своими руками вычищал из него ржавчину и стружку почти всю смену. Это я заставил работать то, что вы считали ломом! А теперь его забирают и увозят? У завода что, так много лишних денег, чтобы разбрасываться рабочим оборудованием? Или, может… Может ли такое быть, Рудольф Карлович, что кто-то решил под шумок продать его налево⁈ И не вам ли подобное должно быть известно в первую голову?

Циммерман отшатнулся. От нт негодования и внезапного испуга у него даже затряслись странно запунцовевшие щеки.

— Да ты… Да как ты смеешь со мной в этаком тоне разговаривать⁈ — взвизгнул он, явно потеряв почву под ногами.

— Прошу простить, — не снижая напора, бросил я, — но эта вопиющая бесхозяйственность в цеху…

— Это кто здесь голос подаёт! — взревел Циммерман, яростно размахивая руками так, что его кулак едва не заехал мне по лицу.