В широком смысле на фене оно означало не только невозврат карточного долга, но и вообще человека, который «двинул фуфло» — то есть дал пустую клятву, соврал, сбалаболил, не ответил за свои слова перед бандой. Назвать так человека — значит объявить его пустозвоном и презираемой личностью.
Глава 5
Мы вернулись на базу уже ближе к полудню. Солнце пекло нещадно, и даже в тени было совершенно не продохнуть. Оставшуюся часть дороги Айболит молчал, лишь изредка бурча что-то нечленораздельное себе под нос. Наконец Доктор подошёл к знакомому покосившемуся забору, заросшему плющом, и толкнул калитку. Та скрипнула, и мы вошли. Во дворе было подозрительно тихо.
— Барона, нет, — произнёс я, оглядываясь по сторонам.
Айболит тоже огляделся:
— Да, не видать.
Мы вошли в дом и быстро его осмотрели — пусто — Барона не было и здесь. Айболит дёрнул тяжёлую деревянную крышку подвала на себя и крикнул:
— Ты здесь, интеллигентишка несчастный?
— Не сбивай, тля! — донесся до нас раздраженный голос Профессора. — Чуть печать из-за тебя не запорол!
— Пойдем, — позвал меня уголовник, спускаясь вниз по скрипящим ступенькам, — перетрём за дела наши скорбные.
— Припёрлись уже? — произнёс худосочный диверсант, не поднимая головы и продолжая выводить какую-то закорючку.
— А где херр Махистер, — спросил его Доктор.
— Пошёл на встречу с моим человечком в комендатуре, а то я тут зашился совсем, — просветил нас Профессор. — А данные надо «освежить»: не изменились ли цветовые маркеры на новых пропусках и сами печати…
— Да где же им столько новых печатей набрать, — хмыкнул уголовник.
— Зато они легко чернила для печатей меняют: сегодня красные, завтра фиолетовые, послезавтра черные, а потом синие. И попробуй не того цвета нарисуй… Без этого нас первый же патруль накроет.
Мы с Айболитом переглянулись, и уголовник произнёс:
— Слушай, Профессор, отложи пока свои бумажки есть серьёзный базар. Очень серьёзный. Пока нашего немца нет.
Профессор замер, и перо, которое он держал в руке, зависло над бумагой. Однако, я отметил, что рука даже не дрогнула. В глазах диверсанта промелькнула некая настороженность, но тут же пропала — своему сообщнику он доверял, в отличие от меня.
— Хорошо, я слушаю, — он отложил перо в сторону. — Что случилось? Если Вебер узнает, что мы обсуждаем что-то за его спиной…
— У нас есть информация, — не дал ему договорить Доктор. — И она стоит намного дороже всех твоих бланков. Золото! Настоящее! Много! — выпалил он на одном выдохе. — Возьмём «кассу» — сможем свалить отсюда подальше!
— И о каком золоте речь? Надеюсь, речь не о ценностях госбанка?
— Нет, — подключился я к «процессу», — о фамильных драгоценностях фон Веберов.
Лицо Профессора осталось невозмутимым, лишь слегка дёрнулось веко.






